Абстрактного имени Москва 1997 ббк 81



страница5/20
Дата01.02.2018
Размер4.94 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
больше — меньше

отец

дюжина
треу­гольник
семь


ложь
красота
воровство
дуэль


яблоко
лошадь
фиалка


мир
вселенная
созвездие
рой





друг
судья
слуга
островитянин

Как видно из классификации, “сложные” идеи разделены на три большие подгруппы, каждая из которых делится еще на две. Подробно рассматривает Локк идею дуэль, выделяя в ней уже не собственно семантические, а, как мы бы сейчас сказали, прагматические черты. Предикатами дуэли являются, по мнению Локка, взаимоисключающие оценки: дуэль — “преступление” в отношении к законам гражданским, “грех” — в отношении к божественному закону и “доблесть” — в отношении к обычаям259.

В идее красоты Локк выделяет параметры “цвет + форма + восхищение зрителя”, а воровство рассматривает как “тайную перемену владения вещью без согласия владельца”260.

Идеи отношения представлены двумя никак не обозначенными рядами: это, с одной стороны, релятивное количество (большеменьше), а с другой — многочисленная группа имен лиц в их отношении: к родству (отец, брат), к социальным взаимодействиям “неродственного” плана (друг, враг), к профессии (судья), месту (островитянин), времени (современник). Сама мысль Локка о разделении сложных идей и их классификации представляется важной и плодотворной, однако практическая реализация этой мысли вызывает возражения. Так, идея мир гораздо сложнее идеи совокупности, которая заключена и в слове толпа, и в слове рой, так что занимать одинаковое с ними место она не может. Идеи толпа и рой “конкретнее” идеи мир, если иметь в виду степень отстояния их реалий от материальной действительности.

Небольшую схему-классификацию идей дает Г.В.Лейбниц. Он делит идеи по характеру отражения в них объектов на два класса: абстрактные и конкретные; абстрактные — на абсолютные и выражающие отношения, абсолютные — на атрибуты и модификации, те и другие — на простые и сложные; конкретные — на субстанции и субстанциональные вещи261. К сожалению, эта схема не снабжена примерами и не прокомментирована. Однако важна попытка создания типологии абстрактных идей и соединение в одной классификации имен абстрактных и конкретных. Лейбница больше занимал не способ представления вещей (телесных и бестелесных) в сознании, не характер реалии, а способ восприятия существующих в сознании идей его рациональной частью.

Рассматривая психическую деятельность человека, связанную с постижением им действительности, Э.Гуссерль определил сущность понятия как “формально-онтологическую”262, что означает зависимость понятия (resp. характера семантики знака) и от природы схваченных в нем вещей, и от способов преобразования этих вещей разумом. Э.Гуссерль полагал, что “самому постижению сущности присущи различные ступени ясности, точно так же, как и самой единичности, что предстает нашему взору”263 .

Противопоставление идей ясных и отчетливых принадлежит Р.Декарту, считающему идею “отчетливой” только тогда, когда истинность ее “изо дня в день подтверждается не одним каким-либо чувством, а несколькими: осязанием, зрением, слухом”264. Если же вещь воздействует на сознание только через одно из наших чувств, то она “запечатлевается в нашем воображении в виде одной весьма смутной идеи”265. Приведенные слова Декарта показывают, что речь идет о способности сознания представлять в воображении какую-либо могущую быть воспринятой сензитивно (чувственно) вещь. Однако мысль Декарта о том, что “отчетливость достигается отсечением от идеи о вещах всего, что не требует наличного внимания”266, обнаруживает источник отчетливости идеи в редукции свойств вещей. Переводя сказанное на современный язык лингвистической мысли, получаем, что отчетливая идея есть результат такого восприятия представленной в воображении вещи, который приводит в свою очередь к возникновению сигнификата понятия — пучка семантически релевантных признаков.

Лейбниц сформулировал отличие идеи “ясной” от “отчет­ливой”. Ясная идея, по Лейбницу, та, “которой достаточно, чтобы узнать и отличить вещь”267. “Отчетливыми” Лейбниц называет “не все хорошо различающиеся идеи или идеи, которые отличают предметы, но те, которые хорошо различимы... отличают в предмете служащие для познания его признаки, что дает анализ или определение его”268. Таким образом, противопоставление идеи “ясной” или “отчетливой” аналогично противопоставлению чувственного (наглядного) и логического образа вещей в сознании. Важно, что одна и та же идея может быть охарактеризована по этим двум параметрам.

Идея о ступенях ясности, присутствующая в концепции Декарта* и разработанная Лейбницем, восходит к Платону, но представлена она у него в несколько ином виде.

Платон рассуждал о “ясности познания”269, которое достигается через понимание вещей, невозможное без их объяснения. Объяснение, по Платону, — это определение вещи “при помощи начал”270 (повозка = колеса + оси + кузов + поручни + ярмо). “Объяснять, — говорит Сократ в диалоге “Теэтет”, — значит иметь какой-либо знак, по которому искомую вещь можно было бы отличить от всего остального”271. Сущность объяснения состоит в “сплетении имен” на метаязыковом уровне, поэтому ясное и отчетливое понимание нельзя не связать с дискурсивным мышлением, обнаруживающимся, в частности, в аналитических и синтетических суждениях (определениях).

Если рассматривать имена физической (телесной) и метафизической (духовной, идеальной) субстанции в аспекте герменевтическом (понимание идей “реальное” или “номинальное”), то можно выделить группы идей по соотношению в них ясности и отчетливости, взяв за основу ясность (наглядность). Так, за именами конкретными стоят идеи ясные (есть наглядный прообраз), но в разной степени отчетливые. Однако обыденному сознанию достаточно их ясности, поскольку “конкретное наблюдается, но не понимается”272. Например, прототипы таких имен естественных объектов, как вяз и река, достаточно легко воспроизводятся в сознании при условии, что референты этих имен были как-то вовлечены в опыт личности (человек видел предмет, картинку). Однако идеи, заключенные в этих именах, отчетливы по-разному: более отчетливой представляется идея реки, нежели вяза.

Мы знаем, что такое улыбка, ухмылка, усмешка, знаем, какая улыбка деланная, а какая искренняя. И только специалистов-психологов может интересовать “классификация” улыбок через выявление их параметров и представление “ясных” идей как “отчетливых”. Немецкие психологи выяснили, что восприятие улыбки как искренней или притворной зависит от скорости, с которой поднимаются уголки рта, и от одновременного расширения глаз с последующим кратким смежением век273. Как писал А.А.Потебня, “иметь известное восприятие и знать, что мы его имеем, — это два дела разные ”274. Но также "два разных дела" иметь известную идею в уме и пытаться ее постичь.

Что касается идей “бестелесных сущностей”, то все они являются неясными (смутными), так как не содержат в себе наглядного прообраза, отчетливы они также в разной степени. Как отмечал Лейбниц, “мы имеем адекватную идею вечности, так как имеем ее определение, хотя не имеем никакого образа ее”275. Это “мы” Лейбница относится, очевидно, к носителям как философского, так и обыденного сознания: Трудно нам представить вечность. — Отчего же трудно представить вечность? Нынче будет, завтра будет, и вчера было, и третьего дня было (Л.Толстой. Война и мир). Однако вопрос об “адекватности” (чему?) идеи вечности остается открытым. Если говорить о философском сознании, то в нем вечность мыслится как независимость от времени276, тогда как в обыденном понятие вечность опирается на понятие время (всегда, завтра...). Когда речь идет об идеях умопостигаемых, можно говорить и об их относительной отчетливости (идея в отношении к эйдосу), и соотносительной отчетливости, так как существует различие в отчетливости разных идей. Такие идеи, как долг, совесть, неясные и неотчетливые, а идея лидер неясная, но отчетливая. Естественно полагать при этом, что об отчетливости можно рассуждать, если вещь укоренена в сознании через идею.

Вещь, как определил ее Э. Гуссерль, — "это всегда вещь окрестного мира, в том числе и вещь никем не видимая, в том числе и вещь реально возможная — не данная в опыте, но, возможно, доступная опыту, т.е. предположительно доступная опыту”277. Из этого положения вытекает, что идея физического тела потенциально ясная, а если возможность опыта становится реальностью, то эта идея ясна в достаточно высокой степени (в памяти запечатляются формы увиденного). Можно не знать, что такое карбюратор (Есть у меня машина, и я примерно знаю, что — карбюратор. Е.Попов. МК 24.07.92), но за этим именем стоит идея вещи (детали машины), могущей быть объектом опыта человека.

Локк считал все идеи субстанции неадекватными сущностям ее элементов (в принятой нами терминологии — “эйдосам”). С этим нельзя не согласиться. И локковское разделение сущностей на “реальные” и “номинальные” может быть спроецировано на лингвистический объект — на содержание слова. Знание реального содержания слова проистекает из знания вещи, стоящей за именем (реалии). Знание номинального содержания слова чаще проистекает из знания самого языка, сочетания слов (“номинальное”, текстовое знание), которое возможно и без знания реалий, поскольку “в предложении заключена форма, а не содержание его смысла”278. Как полагает А.Ф.Лосев, “реальная” сущность соотносима с “сущностно-репрезентативным актом имени”, а “номинальная” — с “относительно-репрезентативным”279. В концепции Э.Бен­вениста “реальное” и “номинальное” знание проецируются на знание референта имени и знание области референции: “Каждое высказывание и каждый член высказывания обладает референцией, знание которой возникает вместе с усвоением родного языка; сказать же, каков референт, описать и охарактеризовать его специфику — это иная, подчас очень трудная задача, которая не имеет ничего общего со свободным владением языком”280.

“Человек обладает способностью строить языки, позволяющие выразить любой смысл, понятия не имея о том, как и что обозначает данное слово”281, — писал Л.Витгенштейн. Смысл слова соотносится с вещью и определяется ее местом в системе ценностей человека, в его деятельности, а не “реальной” сущностью, познаваемой лишь относительно. И помимо (или наряду) физического бытия вещи (онтологии), помимо степеней освоения сознанием ее сущности (ее гносеологии-эпистемологии) существует языковое бытие вещи, отражающее и гносеологию и онтологию, но не зеркально, а в преображенном иррациональной (мифотворческой) частью сознания виде. Как отмечает Б.М.Гаспаров, “говорящий адекватно реагирует на языковое бытие предмета, даже если его онтологическое бытие остается ему почти или совсем не известным”282, поскольку “наше рассмотрение направлено не на явление, а, если можно было бы так сказать, на возможность явлений”283. Уместно вспомнить слова Л.В.Щербы, писавшего, что “значения слов эмпирически выводятся из языкового материала”284, и чем “сложнее мысль, тем больше требуется умения для извлечения ее из форм языка”285. Слова языка, хранящиеся в памяти, тоже связаны не с явлениями, а с возможностью явлений. Так что цели (когнитивная устремленность личности) и средства (слова языка) полностью соответствуют друг другу.

Подход к анализу субстантивов с позиций раскрытия интеллектуальных возможностей личности создавать отчетливые идеи и — шире — понимать содержание слов открывает перспективу разработки “герменевтической шкалы”. На этой шкале займут свое место и имена идей ясных и неотчетливых (вяз), и имена идей неясных и неотчетливых (долг), между которыми расположатся идеи отчетливые, как ясные (река), так и неясные (вечность).

Попытка создания когнитивной шкалы субстантивов (агнони­мов) может быть признана удачной286. Вокабулы-субстантивы, пропущенные через “сито” известности русскоязычному коллек­тиву, позволили установить не столько “границы лексической компетентности языковой личности”287, сколько уровень осознаваемости единиц языка. Как известно, разработка понятия семантической определимости слова через набор универсальных семантических параметров привела к созданию одной из самых объясняющих концепций современности — теории “семантичес­ких примитивов”288.

Естественно предположить, что интересующие нас неясные (и неотчетливые) идеи займут на герменевтической шкале (шкале понимания) особое положение, поскольку их постижение связано с известными трудностями. Платон писал о бестелесных идеях: “Что же касается вещей самых высоких и чтимых, то для объяснения их людям не существует уподобления, с помощью которого кто-нибудь мог бы достаточно наполнить душу вопрошающего… Поэтому-то и надо в каждом упражнять способность давать объяснение и его воспринимать. Ибо бестелесное — величайшее и самое прекрасное — ясно обнаруживается лишь с помощью объяснения — только него”289, а “если оно еще не произошло, ему пока не присуща никакая собственная природа”290.

Усилия современной лингвистической мысли направлены именно на то, чтобы обнаружить “собственную природу” так называемых “культурных концептов”291. О них писал Э.Бенвенист, говоря, что “вся история современной мысли и главные приобретения духовной культуры в западном мире связаны с тем, как люди создают и как они обращаются с несколькими десятками основных слов, совокупность которых составляет общее достояние языков Западной Европы”292. Что касается базовых русских культурных концептов, то созданы они нашими предками, а вот изучение проблем их функционирования (“обращения с ними”) привело к разработке инструмента их исследования (методики концептуального анализа), общей теории концептов, а также попытке создания словаря-“концептуария”.

Возвращаясь к “ступеням ясности”, добавим, что “феномено­логическая лестница” Э.Гуссерля опирается на восприятие вещей (и их смыслов) как “основополагающее переживание”293. Закономерность перехода наглядности понятия к его пустоте, возникающей по мере восхождения разума по этой лестнице, Э.Гуссерль определил так: “Как бы поднимаясь по ступеням ясности, все больше пустых представлений могут становиться наглядными (отчетливыми. — Л.Ч.) и все больше наглядных могут становиться пустыми”294. Термин “наглядность” расширяет в этом контексте свое содержание, а наглядность определяется воспринимаемостью именованной вещи и обусловлена либо наличием в иррациональной зоне сознания чувственного образа, что делает понятие ясным, либо наличием в рациональной части сознания образа логического, что делает понятие отчетливым.

Г.Гийом говорит об амплитуде “наблюдаемое — понимаемое” в “языковом восхождении”: “Языковое восхождение от наблюдения к пониманию, амплитуду которого выражает структура языка, способствует формированию языкового сознания”295. В онтогенезе это означает формирование языковой личности определенного уровня296. Об “интервале абстракции” пишет Н.Д.Арутюнова, когда рассматривает соотношение между единичным объектом и отношением его к классу”297. Об интервале абстракции можно говорить и применительно к феноменологической лестнице.

Обобщая все сказанное, можно заключить, что все классификации направлены на постижение того разнообразия форм и структур языка, которое позволяет охватывать разнообразие мира и отражать его в высказываниях. Феноменологические классификации антропоцентричны по своей сути, так как осуществляются не в “терминах объекта”, а в терминах субъекта, то есть с позиций его апперцептивных возможностей.

Бесспорно, что “специфика семантического устройства слова объясняется условиями его синтаксического функционирования и особенностями словообразовательного строения”298. Но чем объясняются “условия его синтаксического функционирования”, как не особенностями восприятия языковым сознанием того фрагмента мира, который стоит за словом в его первичной синтаксической функции (предмет это или атрибут, если предмет, то пространственно закрепленный или свободный, если свободный, то являющийся средством деятельности или целью, и т.д.).

Предлагаемая нами классификация охватывает языковое восхождение от “горизонтов конкретного” (Г.Гийом) к горизонтам абстрактного и опирается на соотношение сензитивных и умозрительных возможностей разума в постижении действительности. Основная цель, которая ставится в этом конструировании, состоит в том, чтобы найти такой параметр восприятия вещей, который сможет объяснить, с одной стороны, традиционное включение имен эмоций (радость, страх) в группу абстрактных и с другой — нетрадиционное включение в эту группу имен эмоциональной оценки вещей (ерунда, абсурд). Выделение этого параметра поможет, как кажется, обнаружить такие семантические особенности абстрактных имен, которые объясняют их поведение в тексте, а также стать основой для их разграничения.

5. Шкала субстантивов по параметру


“конкретность/абстрактность”

Известное скептическое отношение исследователей к возможности охарактеризовать субстантивы по семантическому параметру “конкретность/абстрактность” объясняется, очевидно, восприятием такого разделения как жесткого противопоставления, как попытки заключить многообразные содержания знаков в узкие рациональные рамки. Отказываясь тактически от оппозиции терминов “конкретное/абстрактное” как такой, за которой стоит оппозиция лексико-семантических классов, смоделируем шкалу особого вида, демонстрирующую убывание конкретности знака и возрастание его абстрактности вплоть до утраты знаком своей “знаменательности”. При этом стремление обнаружить лингвистические черты абстрактного имени, которые были бы достаточны для характеристики имени как особого класса, остается приоритетной целью исследования.

Данная шкала (см. Приложение) не претендует на всеохватность и полноту, но позволяет при необходимости найти место любому имени и охарактеризовать его семантический статус с предлагаемой позиции. Позиция эта антропоцентрическая.

В основу создания шкалы положен не характер идеи, заключенной в имени, и не ее восприятие разумом, о чем уже шла речь, а возможности восприятия разумом самих вещей — возможности сензитивные и интеллектуальные. Как представляется, герменевтическая шкала (понимания) дополняется и уточняется шкалой восприятия (сензитивной), и обе они позволят создать феноменологическую шкалу, раскрывающую особенности “переживания” смысла разумом.

Латинский глагол con-cresco, con-crescere, con-cretum многозначный, но основными его значениями оказываются ‘срастаться’, ‘уплотняться’, ‘сгущаться’. Можно считать, таким образом, что этимологическим значением термина “конкретный” является значение ‘сросшийся’. Что тогда конкретный объект для познающего сознания? Это объект, схваченный в его целостности, что равнозначно утверждению: всеми каналами передачи информации от внешнего мира к человеку.

Объект срастается с пятью человеческими возможностями его постижения. И хотя в мире такое встречается часто (все съестное), оно не универсально: молнию видят, гром слышат, озон обоняют, влагу воздуха (не воду!) видят и осязают, воздух осязают. Человек по-разному слит с конкретным объектом в зависимости от способа получения информации о нем. Различно отсюда и расстояние, отделяющее предмет от человека.

Наука, исследующая социальное пространство и существующие дистанции между людьми, уже создана. Она называется “прок­семика”299. Важность изучения социального пространства сомнений не вызывает. Однако и предметы субстанционального мира по-разному отстоят300 от человека, что позволяет, в частности, смоделировать структуру той действительности, которая обозначена в русском языке как мир человека и которая противостоит его среде. Мир как граница физических возможностей человека предстает в понимании А.Бергсона: “Чем горизонт ограниченнее, ближе, тем отчетливее очерчивающие его предметы размещаются в соответствии с большей или меньшей легкостью моего тела коснуться их или привести в движение. Они, как некое зеркало, воспроизводят то влияние, которое мое тело может оказать на них; порядок их расположения соответствует убывающей или возрастающей власти моего тела над ними. Предметы, окружающие мое тело, отражают возможное действие моего тела на них”301. Такие предметы мы называем вещами. Как писал М.Хайдеггер, “близко нам то, что мы называем вещами”302, но вещами мы называем только то, что нам близко.

Субстантивы со значением лица нами не рассматриваются, поскольку предметом специального рассмотрения были и термины родства303, и названия лиц по профессиям304, и выделяемые в особую группу агентивные имена305. Есть также подробная классификация этой группы имен, основу которой составляют такие компоненты, как “активная деятельность” (охватываются и названия профессий) и “свойства и связи” (охватываются и релятивные имена)306. Важно отметить, что и имена лица могут быть охарактеризованы по степени “конкретности/абстрактности”. Так, вполне очевидно различие таких имен, как повар и лидер, дворник и ученый. Оно связано с тем, что первые члены пар этих агентивных имен со значением ‘род занятий’ (по Е.С.Кубряковой, ANIM, FUNC307) обозначают такой вид деятельности, которая может наблюдаться, так как она “оформлена”: есть эмпирически воспринимаемые прототипические признаки субъекта действия или его атрибутов, например, повар имеет форму (белый колпак, фартук), инструменты (нож, половник), место (кухня), дворник — инструменты (метла, лопата) и место (улица). “Сквозь смысл таких имен, — отмечает И.Б.Шатуновский, — начинает туманно просвечивать образ "естественного класса"”308. Что же касается имен ученый и лидер, то никаких общих наблюдаемых прототипических признаков у них нет, а если нет опоры в наглядности, то и общности понимания не будет.

Какое отношение имеет сказанное к лингвистике, что оно объясняет в поведении слов? Возможные ограничения на сочетаемость, особенности функционирования. Так, например, вопрос “Что включает в себя понятие Х?”, нормальный по отношению к именам лидер и ученый, не уместен в отношении имен повар и дворник. Психолог О.Вагин (руководитель Академии иррациональной психологии) выделил четыре конститутивных признака понятия лидер: 1. Уверенность в себе. 2. Четкие ясные цели и мощное желание достичь этих целей. 3. Умение управлять другими. 4. Умение изменять свое сознание, разрушать стереотипы даже своего мышления. Но главное — уметь внушить другим, что они герои, создавать новую реальность. Все эти признаки не видятся, но угадываются, понимаются. Если же они за личностью другими людьми признаются (даже на неосознаваемом уровне), то эта личность имеет право носить имя лидер.

Нетождественные импликатуры дает сочетание этих имен с модальным словом так называемый. Эта модальная единица вводит в высказывание общее значение, состоящее из следующих элементов: 1) некто квалифицируется как Х, 2) эта квалификация общепринята, 3) говорящий отмежевывается от этого общего мнения, поскольку считает, что 4) качества этого “некто” не соответствуют семантическим требованиям имени. Но в сочетании со словами повар/дворник, с одной стороны, и ученый/лидер — с другой модальное слово имеет разные значения: так называемый повар/дворник равнозначно общеоценочному утверждению плохой повар/дворник (значение ‘самозванец’ возникает только в очень редких специфических случаях, когда кто-то мошенничал и “работал” под повара, дворника). Выражение так называемый лидер/ученый прочитывается не иначе как ‘самозванец’. Объяснение достаточно простое: эти имена в норме не присваиваются. Нельзя сказать Я ученый/лидер, а можно только Ты или Он. Поэтому Так называемый лидер означает, что, по мнению говорящего, никто (по крайней мере из той группы, к которой себя относит говорящий) кроме самого “некто” (и сподвижников) его в лидерах не числит. То же самое можно сказать и об имени ученый. Имена типа ученый и лидер тяготеют к абстрактным именам как имена понимаемые.

Возвращаясь к расстояниям, можно предположить, что чем больше органов чувств активизируется в человеке в пространстве “человек-предмет”, тем ближе объект к субъекту. Эмпирически постигаемый мир объединяется со времен Платона под общим названием “видимый мир” по названию самой “абстрактной” из эмпирических способностей человека. Это мир феноменов — “континуальных внутренних целостностей сращений предметов и смыслов”309, — как его определил М. Мамардашвили. Предметы этого мира воспринимаются человеком адекватно их свойствам. Они видимы (если могут быть видимы), слышимы (если могут быть слышимы), осязаемы (если могут быть осязаемы), соответственно обоняемы и вкушаемы.

Разные философы по-разному распределяют данные органов чувств по степени их абстрактности, но в квалификации зрения сходятся многие. И здесь тоже возможно соотношение: человек получает о видимом мире тем более абстрактную информацию, чем большее расстояние отделяет его от воспринимаемого им объекта. И в этом смысле зрение и слух отделены от обоняния, осязания и вкуса.

Из всего сказанного следует вывод, что степень конкретности элемента телесной субстанции обусловлена синкретизмом его восприятия. Не касаемся мы такой особенности восприятия явлений, как синестезия: звук и цвет, цвет и тепло/холод, аномальное — визуализация слуховых восприятий. Самое конкретное в мире человека — это пища. Она видима, обоняема, осязаема, вкушаема и даже слышима: молоко — “белое”, “жидкое” на вид, “булькает” на слух, “жидкое” и “холодное” (“теплое”) на ощупь, “без запаха” на нюх и “пресное” (“молочное”) на вкус. Вкусовое ощущение возникает при отсутствии расстояния между субъектом и объектом. Всякая другая химическая субстанция не связана с извлечением информации о ее вкусе: для лекарства она неважна, а для прочих химических соединений опасно избыточна. Имена прочих веществ (не пища и не лекарства) следует рассматривать в качестве особой подрубрики “предметы-вещества”, так как они видимы, а осязаемы могут быть только при определенных обстоятельствах (профессиональная деятельность).

На следующей ступени находятся вещи и люди (близкие, первого круга). Они видимы, слышимы, осязаемы. Ступенью выше — атмосферные явления, эти осязаемые предметы ближайшего круга внешнего мира человека: осязаемое и видимое — осадки (дождь, снег), видимое и слышимое — гроза, осязаемое — ветер, слышимое — гром, только видимое — молния. Сюда же примыкают имена обозримых ситуаций. Так, имена беседа, пожар, взрыв, крик окажутся в группе конкретных имен ситуаций (или имен конкретных ситуаций), а имена война, конфликт, поражение будут на несколько ступеней выше — в зоне абстрактных имен. Сюда же входят так называемые “имена пространственной семантики”, но в отличие от Н.Д.Арутю­новой мы включили сюда артефакты (школа, стадион), а имена естественных объектов (ландшафт) замыкают группу конкретных имен как наиболее абстрактные, обозначающие то, что доступно только зрению, хотя, может быть, это взгляд горожанина.

Такое простое разделение позволяет провести разбиение всех конкретных имен. Но самое важное состоит, как кажется, в том, что оно объясняет наглядно, почему не может быть какой-то одной строгой демаркационной линии, отделяющей имя конкретное от имени абстрактного: внутри самого конкретного имени существуют разные степени абстрактности. Предложенное разделение позволяет признать имя молния конкретным именем объекта (или предмета), но не вещи. Отсюда вытекает, в частности, что все постигаемое слухом, — процесс, но не все процессы постигаются слухом. Универсально зрение. Информацию о качествах, фиксируемых дескриптивными прилагательными, проводят обоняние, осязание и слух. Становится понятным, что имена ситуаций могут быть как конкретными, так и абстрактными, все зависит от того, какое положение дел они фиксируют.

Что же касается такого синтаксического параметра имени, как пропозитивность, то оно, как мы пытались показать выше, не обладает достаточностью классифицирующего признака. Ясно, что имена атмосферных явлений вводят пропозицию, так как обозначают имеющие временные границы состояния природы, ее модусы, а имена вещей и предметов вводят пропозицию позиционно только в составе синтаксем (из-за книги, у ворот)310, то есть через пространственно-временные и причинно-следственные предлоги (ср.: После галереи они гуляли по парку). Кроме того, конкретные имена обретают позиционное событийное значение при “элиминировании пропозиционального компонента”311 (Началась школа).

Степень конкретности элементов материального мира разная, разная степень конкретности и у существующих, непрерывно возникающих и исчезающих экспликаторов связей между ними — ситуаций, положений дел, которые можно считать квантами природного и социального континуума. Вычерчивается еще одна закономерность, связанная с культурной значимостью материального объекта: чем конкретнее предмет, тем меньше его имя дает повода для диалога. Можно долго и охотно обсуждать достоинства той или иной марки автомобиля, но не содержания имени автомобиль. Имена видимого мира недиалогичны, так как не имеют валентности на интерпретацию, но имеют валентность на оценку (хороший/плохой автомобиль, кислое/сладкое яблоко).

В разделении мира Платоном на видимый (ощущаемый) и умопостигаемый (понимаемый) не нашлось места миру невидимому, но вполне материальному — это мир, в центре которого стоит человек: внутренний мир физических и эмоциональных состояний и внешний мир отношений. Это естественно для Платона, поставившего в центр своей концепции мир объективно (помимо человека) существующих идей. Имена эмоциональных состояний (ЭС) — это имена невидимого материального, но чувствуемого мира, об элементах которого знают “изнутри”. “Никогда не сообщали мне, — пишет Августин, — о моей радости внешние чувства: я ее не видел, не слышал, не пробовал на вкус и не ощупывал. Я узнал ее, когда радовался, в душе своей, и память закрепила это знание”312. Сам человек своего состояния не видит, но соматически он его знает, и оно проявляется внешне. Но то, что сам человек своих состояний не видит, оказывает существенное влияние на функционирование имен состояний313.

Как показывает повседневная практика и как знает обыденное сознание, внешне эмоции выражаются в мимике и в жестах. Внутренне, по свидетельству психологов-экспериментаторов314, эмоции определяют состояние организма, фиксируемое приборами, а также вербальную деятельность, отношение к действительности и т. д. Если собственно абстрактное имя духовного предмета понимаемо, то понимание имен эмоциональных состояний опосредуется пониманием причин, их породивших. Имена ЭС дифференцируют мутную (смутную) область сознания. Но нет у ratio единиц, способных вычленить каждое состояние как нечто самостоятельное и отдельное, нечто “само по себе”, поскольку психический мир недискретен. И та зона сознания, где пребывают дискретные единицы (знаки, слова), при активизации сознания взаимодействует с континуумом бессознательного, хотя это не более чем предположение.

Имя ЭС может быть понято только как знак определенного психо-физического состояния, которое можно почувствовать, описать (ком в горле, сердце сжимается), идентифицировать. При этом в идентификации своего психо-физического состояния человек ошибиться не может, хотя может и “сказать неправду”315. Чего не может сделать человек со своим состоянием, так это его понять. Понять не причину его (она может быть очевидна), а суть, что оно такое. Мешают этому те отношения дополнительности, которые складываются между анализом (мышлением) и переживанием. Выше приводились мысли А.А.Потебни и Л.С.Выготского, объясняющие эти отношения. Объяснение естествоиспытателя сводится к тому же: ”Если мы пробуем анализировать наши переживания, мы перестаем их испытывать”316. Так что описать эмоциональное состояние не через ”ком в горле” (он возникает при разных состояниях), а в привычных дифференциальных компонентах, оставаясь в пределах не психологического, а лингвистического пространства, невозможно.

А.Вежбицкая признает, что “невозможно определить, что стоит за словами печаль и страх”, но не считает невозможным их истолкование. Для истолкования имен ЭС А.Вежбицкая избрала путь описания их через семантические примитивы с препарированием прототипических ситуаций, внешних условий — каузаторов ситуации317. Для наших рассуждений важно сейчас то, что имена ЭС были бы вполне конкретны, если бы были видимы их означаемые. Кстати сказать, имена состояний типа боль С.Крипке относит к жестким десигнаторам, как и имя вода.318. Однако стало уже традицией включение имен физических и эмоциональных состояний в группу предикатных имен, которые являются нежесткими десигнаторами. Это противоречие обусловлено тем, что, обозначая модусы человеческого организма, имена состояний предикативны. Будучи субстантивами, они опредмечивают состояния. Эти “предметы” человек знает соматически, но не извне, а изнутри. Он это чувствует. А особенность глагола чувствовать, как указывает А.Вежбицкая, состоит в том, что, несмотря на его многозначность, “существует один компонент, общий для всех... значений. Этот общий компонент — нечто во мне (нечто в моем теле) сообщает мне...”319. Именно недоступность физических и эмоциональных состояний прямому визуальному наблюдению предопределяет традиционное включение их имен в зону абстракций. И у этой традиции есть психо-лингвистическое обоснование: имя фрагмента невидимого мира тяготеет к мифологизированности, а это значит, что оно обрастает такими ассоциациями, которые выражают не логику сознания в его ипостаси “мышление”, а “логику” бессознательного, вытекающую из индивидуального опыта личности и имеющую статус “приращенного смысла” как результата взаимодействия индивидуума и контекста — внешнего мира.

То же самое происходит и с именами межличностных отношений: враждебность свою и чужую мы знаем в прямом смысле слова изнутри. Так что это имена физического мира и с интеллигибельным (метафизическим) прямо не соотносятся. Но поскольку их означаемыми являются фрагменты невидимого мира, они мифологизируются. Имена физического невидимого, но чувствуемого мира занимают промежуточное положение между собственно конкретной (физи­ческий видимый мир) и собственно абстрактной (невидимый метафизический понимаемый мир) зонами: мир внутренних переживаний материален, но невидим, невидим и при этом непостигаем, но ощущаем изнутри, “чувствуем”. Чувства порождаются либо ощущением, имеющим осознаваемую внешнюю каузацию (есть причина), — радость, страх, либо ощущением, идущим изнутри — беспричинная радость, страх. Надо сказать, что осознаваемость/неосо­знаваемость причины состояний дает новое основание для их разграничения. Дж. Р.Серль считает, что “беспричинная тревога, уныние и радость не будут интенциональными; когда же они на что-то направлены, они интенциональны”320 (из предшествующего текста следует, что “направленность” нужно понимать как обусловленность конкретной причиной: восторг, уныние и тревога имеют конкретный повод). В любом случае чувства порождаются ощущениями, осознаваемыми или неосознаваемыми, а выражаются как эмоции. Имена эмоций расчленяют континуум психического состояния человека, а тем самым и измеряют его.

К этой зоне примыкает большая группа оценочных субстантивов с возможным их разделением (см. приложение): существительные “со значением оценочным — для именования предмета оценки и предицируемой оценки”321. Общность абстрактного имени с оценочным состоит в том, что оба эти типа имен являются достаточно пустыми контейнерами, первый из которых заполняется мыслью, а второй — эмоцией, а часто они сопутствуют друг другу (апломб, стереотип). Только так они и становятся достоянием отдельной личности. Осознание самим говорящим присутствующего в его сознании оценочного отношения к какому-либо воспринимаемому конкретному явлению обусловливает его выбор эмоционально маркированного слова из синонимического ряда (лошадь — конь — кляча). Эмоциональная оценка переводит имя из зоны конкретного в зону абстрактного. Так что стилистические синонимы и их нейтральный коррелят находятся в разных плоскостях сознания и соответственно на разных уровнях абстракции.

Г. Фреге писал: “Употреблю ли я слово “лошадь”, или “конь”, или “лошадка”, или “кляча”, я тем самым отнюдь не выражу различных мыслей. Утверждающая сила мысли не распространяется на то, что отличает эти слова друг от друга”322. Думаю, что стилистически маркированные слова есть форма выражения мысли, а форма способна ее модифицировать. Слово вне научного языка (в обыденном, художественном сознании) есть формо-содержание, в котором мысль об объекте и отношение к нему сливаются в единицах, названных в некоторых работах “прагмемами”. С констатации факта мысль в этих единицах смещается в зону оценки. Меняется и их место на шкале.

Оценки делятся на две большие группы: рациональные и эмоциональные, рациональные — на параметры и нормы. Выделенные нами имена параметров включаются исследователями в так называемую “металексику”. Однако и в этой лексической подгруппе обнаруживается интервал абстрактности. Под термином “металексика” объединяются такие единицы, как предмет, процесс, ситуация, отношение, форма, вид, размер323 и др. В концепции Г.А.Золотовой (см. ниже) имена типа действие, количество, возраст, владелец, лицо, человек и др. выделяются в группу категорий. Очевидно, однако, что и в первой и во второй группах присутствуют имена разного уровня абстракции: вид соотносится с именами форма и размер, а владелец, лицо — с именем человек. Поэтому представляется целесообразным разделить метаимена на параметры и категории. Метаимена-параметры — это имена параметров физического мира (рост, вес, скорость), а имена-категории — это параметры физических параметров (предикаты предикатов — субстанция, ситуация, норма), а также параметры нефизического мира. Особенность метаимен (параметров и категорий) состоит в том, что они охватывают такое множество явлений, означая “единое во многом”, что для них не существует более общего родового понятия. Поэтому эта лексика и считается “вспомогательной, задающей максимально обобщенное представление о типах реалий”324 и их отдельных аспектах.

Как мы пытались показать, у этих имен есть своя зона референции и свое содержание, которое непросто обнаружить, потому что обыденному сознанию достаточно знания синтактики этих имен, однако научное сознание стремится познать стоящую за метаименами действительность. О словах предмет и вещь уже говорилось, а таким словам, как событие и факт, посвящена специальная литература325.

Имена типа (1) застой, анархия или власть, авторитет — тоже своего рода параметры, как и (2) длина, рост, разница только в том, что имена (1) являются особой мерой жизненного континуума общества. Именно такие абстрактные слова называются “культурными концептами”326, “антропоцентрическими именами”327. Ю.И.Левин назвал такого рода имена “экзистенциалами”, передающими информацию о “модусах человеческого существования”328.

Поскольку экзистенциалы являются мерой невидимого, а это невидимое связано с человеком (с его отношениями, социальными связями, статусом), то возникают коннотативные элементы смысла имен, обусловленные поляризацией восприятия жизненных ситуаций на эмоционально-оценочной шкале: застой, безработица, анархия — ”плохо”, авторитет, вкус — ”хорошо”. Такие слова, как власть, мода, амбиция, имеют разные коннотации в зависимости от мировоззрения каждого и его социальной самоидентификации. Есть коннотации и у метаимен-категорий: они воспринимаются как книжные с вытекающим из этого прагматическим следствием.

Важно подчеркнуть, что имена рациональных оценок социальных отношений, как и имена этических и эстетических норм, имеют при констатирующем содержании коннотативные эмоционально-оценоч­ные семы. Существует точка зрения, согласно которой все коннотативные имена и глаголы составляют особую группу единиц под названием “прагмемы”329. В прагмемы попадают как имена сговор, потуги, где оценочный компонент вплетен в их семантическую структуру, так и имена социальных параметров, где оценочная сема представлена имплицитно. Например: безработица — ’незанятость в трудовой деятельности’. Это констатация возможного факта. Но такое положение человека в обществе оценивается негативно. В содержании слова война нет никакой оценки, тем не менее такое состояние отношений государств, такое положение дел, такая ситуация оценивается социумом негативно. Принимая термин “прагмема” и считая его удачным, мы, однако, видим в таких словах, как мир, свобода, произвол, война, “квазипрагмемы”.

Между именами чувств и отношений, означающими невидимый, но физический мир, и именами оценок, означающими мир метафизический, расположены имена-“агрегаты”. Как уже говорилось, это термин Лейбница, заключающий в себе идею собирательности, оформленную как словообразовательно (человечество), так и лексически (народ). Агрегаты в нашей классификации — это такие имена, которые означают лишь необозримое множество (войско, но не рой). Агрегаты сходны с отвлеченными именами в том, что они соотносятся с действительностью опосредованно, через производящее слово. Сходство агрегатов с конкретным именем состоит в том, что они означают фрагменты материального мира, а с именами умопости­гаемыми — в том, что эти фрагменты необозримы. При этом производное имя-агрегат может быть как однокорневым (человечество), так и супплетивным, поскольку у двух соотносительных по смыслу единиц отсутствует формальная общность, но есть семантическая, выражающая неуникальное, достаточно регулярное значение (ср.: шить-портной, красить-маляр)330. Семантически соотносимые имена люди — народ оказываются связанными теми же отношениями, что и имена корабль — флот. В терминах лексических функций это регулярное отношение выражается через смысл MULT331.

Необозримое множество может быть составлено как из единиц одной природы, гомогенных (народ, богема), так и из единиц разнородных, лучше сказать, разновидовых. А.Вежбицкая предлагает разграничивать таксономические имена (птица) и собирательные типа мебель: “птица — таксономическое понятие, соотносимое с определенным "типом живых существ", но мебель никоим образом не таксономическое понятие: это собирательное понятие, которое соотносится с разнородной совокупностью предметов различных типов”332. С этой аргументацией нельзя не согласиться как с чем-то само собой разумеющимся, что не требует доказательств. Доказательства кажутся необходимыми, чтобы имя мебель отграничить от собственно собирательных, с одной стороны, и от гиперонимов — с другой. Имя мебель объединяет разновидовые предметы на функциональной основе (стул, стол, шкаф), тогда как гипероним объединяет их на логической (водоем — река, ручей, озеро). От собирательных их отличает, как было сказано, гетерогенность.

Исследуя словообразовательные значения, Е.С.Кубрякова говорит об уровнях абстракции единиц языка, посредством которого они могут быть описаны, то есть единиц метаязыка. Единицы типа предмет, процесс, действие, качество, признак, свойство она называет “словами-идентификаторами высокого уровня абстракции”333. Именно единицы этого типа К.Леви-Стросс обозначил как “мифемы”: “мифемы — это тоже слова, но это слова с двойным значением, слова слов, одновременно функционирующие в двух планах — в плане языка, где они сохраняют свое лексическое значение, и в плане метаязыка, где они выступают в роли элементов вторичной знаковой системы”334. Мифом считает В.В.Налимов и такую категорию, как личность. Он пишет: “Личность — миф, почерпнутый нами откуда-то из глубин нашего сознания и скорректированный всем нашим жизненным опытом (включая наш опыт общения с наукой) и доступным нам опытом культур прошлого”335. Очевидно, мифологичность — общее свойство имен собственно абстрактных, отражающих (и создающих) умопостигаемый метафизический мир. Если же учитывать языковое поведение имен чувствуемого физического мира (имен психофизических состояний и социальных отношений), то мифологичность как свойство имени определяется невидимостью стоящего за именем фрагмента действительности. Таким образом, мифологичность можно считать свойством всех имен невидимого мира, связанным с его недоступностью зрению.

Иерархия единиц метаязыка есть особое преломление иерархии единиц языка естественного. На высшей ступени этой лестницы стоят метаимена-категории — предельно абстрактные и предельно пустые слова (место, причина, цель, вид, условие, вещество) — своего рода “эталоны эталонов” элементов действительного мира, его метамеры. Они предикаты высшей степени абстракции, категории в прямом смысле слова, если иметь в виду, что слово “категория” в переводе с греческого означает ‘предикат’. Их информативная недостаточность, как утверждает О.П.Ермакова, делает их зависимыми от окружения как внешнего, так и внутреннего. О.П.Ермакова пишет, что эти слова могут быть членами предложения “либо в сочетании с зависимыми словами, либо с включением... определителей” (не к месту, не на месте)336. Метаимена-категории не помещены в схему, поскольку для обыденного сознания они являются десемантизованными, строевыми элементами текста.

Г.А.Золотова предложила достаточно простой и эффективный способ текстового, а не словарного исчисления категориальных лексических смыслов (и уровней обобщения), релевантных, как она пишет, “для синтаксического функционирования слова”337, — находить “конструкции двусоставных именных предложений с квалифицирующим значением”, которые синонимически соотносимы с исходным, например: В саду растут яблоки. Сад — место, где растут яблоки. Он отсутствует по болезни. Болезнь — причина его отсутствия.

Такие синтаксические трансформации оказываются релевантными и для семантической теории слова, поскольку позволяют выводить имена-идентификаторы, далеко отстоящие от материального действительного мира. Важным фактором оказывается языковой способ выведения категорий. Помимо названных абстракций Г.А.Золотова выводит следующие: тема, адресат, орудие, время, побуждение, условие, качество, занятие, действие, состояние, вместилище, содержимое, количество, возраст, материал, профессия, владелец, человек, лицо. Критическое отношение к составу группы нами уже было высказано. С точки зрения ее абстрактности она неоднородна. Внутри выведенных единиц возможна их группировка в новые парадигмы, оформлять которые будут такие абсолюты, как время, пространство, свойство, причина. А сравнение выделенных в языке категорий с категориями Аристотеля (сущность, количество, качество, отношение, место, время, положение, состояние, действие, страдание, или “претерпевание”338) позволяет увидеть общее и частное в классификации и квалификации связей явлений мира разными языковыми сознаниями.

Если соединить начало шкалы (предельно конкретное имя) с ее концом (предельно абстрактным именем, означаемое которого принимается на веру), то мы получим такое сцепление эмпирически полного и интеллектуально пустого с эмпирически пустым и интеллектуально полным, которое демонстрирует модель их существования в сознании и поведения в тексте. Классическим примером такого сцепления в обыденном языке является ось времени, а в языке поэтическом — колтун пространства.

Стратификация имен по степени их “конкретности/абстрактности” воплощает стратификацию реальной действительности (материальной и идеальной), реалий, стоящих за словом, в зависимости от того, как эти реалии воспринимаются, как переносятся именами в сознание и как “переживается” смысл их имен. Реалии не что иное, как форма проявления сознания: его направленности (интенциональности), избирательности и творческой активности.

Единственная реальность сознания — мир идей. Идея есть результат переноса вещи в сознание. Но поскольку неоднородны вещи, неоднородны и их идеи, существующие в разноуровневых плоскостях сознания. Если определять конкретное и абстрактное имя через предикат, то имя конкретное — предикат вещей, а имя абстрактное — предикат имен (идей). В зависимости от удаленности от вещей и предметов выделяются предикаты разных порядков. Конкретное имя исчисляет единичные предметы материального мира, квантуя дискретные формы; абстрактное имя, квантуя идеальный континуальный мир, измеряет его, придавая ему формы.

Предложенная антропоцентрическая шкала восприятия реалий вместе с герменевтической шкалой, в основе которой лежит степень ясности и отчетливости идей, позволяет создать новую синтезированную шкалу — феноменологическую, которая обеспечит получение более точных знаний о существовании разного типа имен в коллективном языковом сознании.

Глава 2

РАЦИОНАЛЬНОЕ И ИРРАЦИОНАЛЬНОЕ
В АБСТРАКТНОМ ИМЕНИ И СИСТЕМА
ПОНЯТИЙ ЯЗЫКОВОЙ ЛИЧНОСТИ


Для того, чтобы мыслить смысловое,
“рациональное”, оказывается необходимо
примышлять тут же момент “иррационального”,
без которого самый смысл теряет определенность
и очертания, т.е. обессмысливается.



Каталог: ~discours -> images -> stories
stories -> Программа модульного курса "Парадигма памяти" в пространстве современного социально-гуманитарного знания
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: «за» и «против»
stories -> Гипотеза лигвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> В. Красных. № Гипотеза лингвистической относительности
stories -> Ю. М. Лотман семиосфера Культура и взрыв Внутри мыслящих миров Статьи Исследования Заметки Санкт-Петербург «Искусство-спб»
stories -> Учебно-методическое объединение по классическому университетскому образованию


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница