Абстрактного имени Москва 1997 ббк 81



страница3/20
Дата01.02.2018
Размер4.94 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
Феноменология есть осязание умом
смысловой структуры слова.


А.Ф. Лосев

Глава 1

АБСТРАКТНОЕ ИМЯ КАК ФИЛОСОФСКАЯ
И ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

1. Действительность и реальность

Проблема отражения в языковых знаках мира внешнего, окружающего человека (среда), и мира внутреннего ("Я"-пространство) относится к числу фундаментальных проблем и философии (в ее разделе эпистемология), и языкознания (семантика).

Основная функция единиц языка, коммуникативная, невозможна, как известно, без дифференциации и интеграции явлений действительности. Если обратиться к миру вещей, то его отражение в языке основано на процедуре обобщения в слове единичных элементов материальной субстанции на базе сходства их чувственно воспринимаемых свойств. Группируя единичные предметы материального мира (а в природном и рукотворном мире есть только единичное: отдельное и самостоятельное, но связанное между собой видимой или невидимой связью) по их имеющему объективное основание, но субъективно воспринимаемому сходству, язык как модель этого мира создает его уникальную таксономическую картину.

Существенно различается по языкам картина предметного, вещного мира: что представляется сходным для одних (скорлупа ореха = скорлупа яйца, но пепел и зола в русском языке), оказывается самостоятельным и раздельно существующим для других (l’cale — скорлупа ореха, la coquille — скорлупа яйца, но la cendre — пепел и зола (пепел = зола) во французском7). То, что открыла миру гипотеза Сепира — Уорфа, подтверждено и уточнено сопоставительным анализом лексико-семантических групп, ставших предметом осмысления для большого числа исследователей. Вывод, который можно сделать из наблюдений за соотнесением знака и фрагмента неязыковой действительности, с одной стороны, и знака в системе других знаков — с другой, сводится к тому, что, во-первых, коллективный разум не “видит” того, что не названо словом, но то, к а к он это видит, зависит от структуры языка, а применительно к лексико-семантическому уровню — от количества слов, которые приходятся на некоторое семантическое пространство, и способа их связи.

Говоря о знаках материальных предметов, следует отметить двойную детерминацию их семантики, экстра- и интралингвистическую зависимость: контуры экстенсионала (денотата) знака очерчиваются его интенсионалом, производным от структуры лексико-семантической парадигмы той или иной языковой системы8. Характерной чертой языков, как писал Дж.Лайонз, является то, “что они налагают на реальный мир некоторую лексическую "категоризацию" и как бы проводят в различных местах "произвольные" границы”9.

Еще более глубокие различия между языками обнаруживаются в картине непредметного, умозрительного мира. Определение значения как того, “что мы имеем в виду или держим в голове, когда произносим слова”10, всецело прагматично и, как представляется, в первую очередь относится не к знакам вещей — предметов мира материального, а к знакам предметов мира идеального (бестелесной субстанции), но от этого не менее (а, может быть, даже и более) действительного, чем мир материальный11.

Если языковой субъективизм в отражении материального мира разными языковыми сознаниями проявляется в несовпадении структуры таксонов, то в отражении мира непредметного, невидимого, пропущенного через сознание (а это отношения и связи элементов природного и социального мира), он проявляется в первую очередь в том, что сама идея, являющаяся результатом либо переноса вещей и их отношений в сознание, либо отрыва атрибута (акциденции) от субстанции (предмета), либо соединения разных идей в одну, возможна только в том случае, если есть слово, которое ее, эту идею, вмещает.

В рассказе С.Моэма “Дождь” цель, с которой христианские миссионеры плывут к туземцам, состоит в том, чтобы “привить им понятие о грехе”. Возможно возражение, что грех — понятие религиозное, а системы религиозных ценностей конфессионально различны. Но такое привычное для русского сознания понятие, как цвет, тоже не универсально12. А понятие быт с его негативной оценочной коннотацией (Быт заедает / затягивает / засасывает / придавливает / угнетает, о быт разбиваются отношения людей и их судьбы), активное в сознании русского интеллигента, отсутствует в народной культуре. Его нет, например, в архангельских диалектах13, нет и в просторечье, нет в европейских языках.

Это не означает, что у носителей русской народной культуры или представителей других культур нет тех трудностей повседневной жизни, которые испытывает наша интеллигенция и которые она измеряет словом быт. Они есть. Однако к ним нет такого отношения, такого рационально-эмоционального подхода. Нет потому, что народ воспринимает трудности как естественную форму жизни, а интеллигенция — как помеху, как нечто такое, что отрывает от главного, от той деятельности, которая только и позволяет человеку быть причастным к интеллигенции, то есть от умственной деятельности (в соответствии со словарными определениями имени интеллигенция). Говоря словами Ж.Пиаже, “высшей действительностью” (“пробным камнем”)14 для интеллигенции является именно этот вид деятельности с существующей ее дифференциацией. С высот именно этой действительности жизнь может квалифицироваться как быт, а быт выступать как реальность. В других возможных системах или при других точках отсчета быт не может рассматриваться как реальность.

Имя реальность представляет интерес для когнитивного анализа. Что мы знаем о внеязыковой действительности, которая стоит за этим именем? Что это “действительно существующее, не воображаемое”, как фиксирует его значение словарь С.И.Ожегова. Но действительно существующее неоднородно: есть действительность материальная, есть идеальная, обе они субстанциональны, обе активны, а активность, как писал Лейбниц, “свойственна сущности субстанции вообще”15.

Воображаемое, кроме того, может быть связано с действительностью как с “имевшим место быть, с существовавшим” (воспоминания), как с несуществующим, но в разной степени возможным (планы, мечты) и как с несуществующим и невозможным (фантазии). Воображаемое не может быть связано только с настоящим, поскольку сознание, по точному определению Л.С.Выготского, есть “рефлекс на рефлекс”16 в отличие от “рефлекса на раздражитель”, представляющего собою ощущение17.

Из положения Л.С.Выготского вытекает, что “рефлекс на рефлекс” и “рефлекс на раздражитель” находятся в отношениях дополнительного распределения, а это является косвенным аргументом для выделения настоящего момента как необратимого объективного времени ощущения, а прошлого и будущего — как обратимого субъективного времени сознания. “Сознание, — писал Л.С.Выготский, — должно быть понято как реакция организма на свои же собственные реакции”18 (“рефлекс рефлексов”), а они разведены во времени.

Вопрос о соотношении понятий действительность (бытие) и реальность ставился и в философских трудах, и в филологических. В соответствии с распространенным философским пониманием, реальность — это то, что лежит вне сознания. Но то, что находится вне идеальной субстанции сознания, русским языком означено как действительность. Она доступна сознанию в том случае, если облекается в те формы, которыми располагает сознание. В первую очередь это слова, делающие возможным со-знание и существующие в нем как чувственные и логические образы, связанные с образами акустическими.

Нерасчлененное НИЧТО может войти в сознание, а может и не войти. Но если оно входит, то через стадии НЕЧТО и ЧТО-ТО: Материя и ее законы не исчерпывают мироздания... в мире существует что-то еще, что отепляет мир, и это чувство можно назвать религиозным (Б.Раушенбах. Ех libris НГ 03.07.97); Результатом будет не просто футурошок, а нечто большее, не имеющее пока своего обозначения (П.Гуревич. НГ 27.05.97). Неопределенная номинация этого типа — свидетельство того, что индивидуальное сознание, погруженное в континуум действительности (внешней и внутренней), пытается получить информацию о том, что оно ощущает и, может быть, интуитивно знает. Но это только попытка ментального опознания того, о чем знает человек на уровне ощущения и интуиции.

Местоимения ЧТО-ТО, НЕЧТО индикаторы процесса извлечения рациональной частью сознания (рассудком, ratio) явле­ния (предмета) из континуума безымянного. Результатом этого процесса является “дискретизация” фрагмента иррационального континуума, его о-предел-ение и опредмечивание через имя, которое, единожды возникнув, получает или не получает в дальнейшем право на свое место в языке. Так, описывая свое переживание, Л.Н.Толстой пытается найти ему имя: Я очень хорошо знаю это чувство даже теперь последнее время его испытываю: все как будто готово для того, чтобы писать исполнять свою земную обязанность, а недостает толчка веры в себя, в важность дела, недостает энергии заблуждения; земной стихийной энергии, которую выдумать нельзя (Л.Толстой. Письмо к Н.Страхову, апрель 1878). Однако такое сложное чувство вряд ли можно обозначить одним именем, хотя для его причины Л.Н.Толстой аналитическое обозначение нашел это отсутствие энергии заблуждения.

Размышляя над формой ответа Что-то... на вопрос Что это такое?, Локк высказался достаточно категорично: отвечающие “о вещи, которую они, по их мнению, знают и о которой говорят... вообще не имеют отличной от других идеи... следовательно, относительно нее они в полном неведении”19. Безымянное через ощущение доступно подсознанию, но не совместному, социологизированному знанию. Так что реальностью может называться только то, что принадлежит сознанию, а не то, что находится вне его.

Однако неопределенные номинации, частотные и необходимые в поисковых конструкциях, создают особую форму действительности. Как отмечает Т.М.Николаева, рассматривая конструкции с то, “в состав основной ситуации входит... реальность”, то есть “основное событие”, передаваемое через неопределенное местоимение и его предикаты, “действительно и воспринимается как описание кусочка действительности”20. Такую форму действительности можно назвать предреальностью: в действительном мире что-то уже нащупано, но еще не опознано. Это движение “на ощупь” — необходимая форма обыденного, художественного и научного познания.

Знания о вещах видимого мира мы “не можем иметь... иначе как при посредстве получаемых нами от них идей”21, писал Декарт. Если же нет идеи вещи (resp. ее обозначения), то “можно ли будет в таком случае утверждать, что эта вещь есть действительно реальная вещь”22, задавался вопросом А.Ф.Лосев.

В зависимости от исходных мировоззренческих посылок вне коллективного сознания могут располагаться не только материальные предметы, но и идеи, как это представлено, например, в концепции Платона. Считать реальностью совокупность объектов познания (объективная действительность), не зависимых от субъекта, можно только условно, поскольку субъект и объект познания находятся в сложных взаимоопределяющих отношениях: нет объекта без субъекта23. Однако вполне логично усматривать реальность в “зависимой” от субъекта действительности, то есть именованной. Если выражать свое восприятие мира (творить) можно не только словесно (музыка, живопись), то мыслить без слова невозможно, ибо слово, как писал А.А. Потебня, есть “необходимое условие понятия”24 и мысль, по определению Л.С.Выготского, “не выражается в слове, но совершается в слове”25.

Можно сказать, что за именем реальность стоит наблюдаемая действительность. Однако и такое утверждение вызывает новые вопросы, поскольку в определение одного неизвестного входит другое неизвестное — “наблюдаемая действительность”. Наблюдение — сложный ментальный процесс, а отнюдь не простое ощущение, происходящее только на бессознательном уровне, на котором человек — часть природы. Уже восприятие, как считают психологи, “предполагает акт категоризации”26, и “всякий перцептивный опыт есть конечный продукт процесса категоризации”27. Наблюдение же включает в себя направленное внимание, интерес и связано с целеполаганием.

Как целенаправленное восприятие наблюдение имеет иной вектор, нежели простое восприятие, а именно: от субъекта к наблюдаемому явлению, которое в этом случае становится объектом. В научном сознании явление в процессе его изучения может оставаться безымянным довольно долго. Имя сигнализирует, что явление терминировано, то есть отграничено от смежных с ним, осознано как элемент субстанции и рассматривается разумом как наличное бытие28.

В обыденном сознании наблюдаемая действительность — это всегда означенная (именованная) действительность: человек не может наблюдать НИЧТО. Наблюдение за НЕЧТО (ЧТО-ТО) означает особые условия взаимодействия субъекта и предмета наблюдения (предмет Х далеко, его плохо видно, он не соответствует по своим параметрам имеющимся в сознании наблюдателя прототипам и под.), затрудняющие его идентификацию. Это объективные условия восприятия видимого окружающего мира. Объктивные условия восприятия ощущаемого, но неосознаваемого рассматривались выше.

Можно говорить и о “субъективной неопределенности понятия, возникающей в том случае, когда говорящий в момент речи не очень ясно отдает себе отчет в различиях между сходными понятиями и предметами”29. Но предпосылкой неразличения понятий в идиолекте являются наличие и различение этих понятий в коллективном языковом сознании.

В художественном сознании именования множатся безгранично, подчиняясь законам номинации, обусловленным эстетической функцией языка30 и проявляющимся по-разному в зависимости от типа идиостиля31.

Нельзя не согласиться с утверждением, что “познание начинается не с мыслей, а с наблюдений и действий над предметной действительностью”32, но нельзя упускать из виду и то, что наблюдение осуществляется с высоты имен, о-предмет-ивших действительность (физическую и идеальную), объект-ивировавших ее. Объективация действительности и означает, что “материальное становится идеальным только в том случае, если материальное преобразовано в актуальную форму деятельности с реальным предметом в сознании человека и выражено общезначимыми для всех носителей формами языка”33. Из этого положения вытекает, что физическое становится метафизическим (идеальным) при посредстве материи особого рода — языка, специфика которого обусловлена его локализацией в нелинейном пространстве сознания и в линейном пространстве речи, а также в том, что он обеспечивает возможность “видеть все, что мы видим”, хотя сам язык — среда невидимая34. Идеальное становится “видимым”, когда оно материализуется, то есть “выражается общезначимыми для всех носителей формами языка”. И в этом случае также возникает реальный предмет в сознании человека.

Можно сказать, что отношения между понятиями действительность (онтология) и реальность, как мы его сформулировали, следующие: не все то, что действительно, реально (falaise с позиций русскоязычного сознания действительность, но не реальность, тогда как для носителей французского языка — это и действительность, и реальность, поскольку есть для этой действительности слово), но все то, что реально, одновременно и действительно: быт — это реальность и действительность с позиции русского сознания, но действительность идеальная, сложно преломляющая действительность материальную; с позиций других языковых сознаний — это не реальность и не действительность.

Предвижу вопрос-возражение: если мы можем охарактеризовать человека как любителя биться об заклад (пример В.Г.Гака: соответствие во французском языке — gageur) или часть ландшафта как плоскогорье, с одной стороны обрывом спускающееся к морю (пример В. Дорошевского: соответствие во французском языке — falaise), следует ли из этого, что в русском языке нет эквивалентных этим обозначениям понятий и в русском сознании — соответствующих реалий? Ответ на этот вопрос в научной литературе есть.

В.Г.Гак пишет по этому поводу: “некоторые элементы действительности не имеют в данном языке закрепленного специфического обозначения в связи с отсутствием соответствующего понятия в мышлении носителей этого языка”35. В.Дорошевский, говоря о соотношении польского ландшафта и польского языкового сознания, отмечает: отсутствие в польском языке особого названия для такого вида рельефа местности “свидетельствует о том, что в польском языковом сознании такого предмета мысли нет”36, хотя в польском пейзаже такие плоскогорья встречаются.

Подобная точка зрения имеет давнюю традицию. Так, идеи В. фон Гумбольдта перекликаются с идеями Дж. Локка. Гумбольдт отмечает: “Очевидно, имеет большое значение, сколько содержания язык заключает в одном слове, вместо того, чтобы пользоваться описательным выражением из нескольких слов. Заключенное в одном слове является духу в более целостном виде, ибо слова в языке суть то же, что индивидуумы в реальном мире”37.

Воззрения Локка воспринимаются как широко аргументированная концепция. Локк рассматривает идею как отражение сущности явления, а имя как вместилище, форму идеи: "у них (людей) нет идей для реальных сущностей субстанций, раз у них нет имен для таких идей"38. Рассуждая о сложных идеях, он отмечает: “широкая собирательная идея всех тел, обозначаемая словом "мир", есть одна идея в такой же степени, как и идея самой малой частицы материи в мире, ибо для единства любой идеи достаточно, чтобы она рассматривалась как один образ или представление, хотя бы и составленное из какого угодно числа частей”39. Условием такого единства (соединения простых идей в сложное целое) является “единое имя, которое дается сочетанию”40.

Латинское слово versura (‘долг, сделанный для уплаты другого, старого долга’) Лейбниц приводит в качестве примера такого понятия, которое было присуще только римлянам, как и понятие, заключенное в слове триумф41. Обобщая этот фрагмент, можно сделать вывод, что предмет восприятия становится предметом мысли только в том случае, если есть форма, перемещающая его из мира материального в мир идеальный. Эта форма — слово, имя или его аналог аналитическое наименование, но в любом случае единица воспроизводимая, а не создаваемая. Как отмечал Э.Бенвенист, "в сознании нет пустых форм, как нет и не получивших названия понятий"42.

По отношению к высказыванию М.М.Бахтин определил слово как его аббревиатуру43, однако далеко не каждое высказывание имеет коррелят в виде слова (полная номинализация) как узуальной, а не окказиональной единицы (иначе коммуникация была бы невозможной), и не каждая аббревиатура разворачивается в высказывание, поскольку в дискурсе конкретному имени это не нужно, а что касается имени абстрактного, а не отвлеченного, являющегося синтаксическим дериватом, то фактором, определяющим наличие у абстрактного имени коррелята в виде высказывания, как-то соприкасающегося с семантикой имени (метасуждение), выступает тип языковой личности.

Если принять изначальную синтетичность сложных понятий, а аналитичность считать способом их постижения, то нельзя не согласиться с тем, что возможности разума “разнообразить и умножать объекты своего мышления”44 комбинацией простых идей безграничны45. Ограничителем творческих возможностей разума по созданию сложных идей становится, по Локку, общественная практика: “люди превращают обыкновенно в сложные модусы и снабжают именами такие сочетания идей, которые часто употребляются ими в жизни и разговорах”46. В разговорах (обыденном сознании) наиболее актуальными являются те идеи, которые возникли как результат “простого наблюдения” над тем, что “некоторое число простых идей находится постоянно вместе”47. Такие идеи в классификации Локка получили название “сложных идей единичных субстанций”.

Лингвистическое возражение вызывает объяснение Локком возникновения такого вида сложной идеи, как смешанные модусы. Рассуждения Локка можно признать справедливыми только в отношении сложных идей единичной субстанции (яблоко, лошадь). Что же касается идеи смешанных модусов, то возникает она не по причине фреквентности сочетания простых идей, не простым их соединением и имя свое получает не из соображений экономии энергии (хотя это и важный фактор развития языка). Механизм возникновения такого рода слов (и идей) представляется иным.

Разум открывает для себя в повседневной практике такое сложное содержание, которое он может прозреть только интуитивно, только в общих чертах, достаточно смутно, но с той степенью глубины и силы, которые всеобщему разуму, воплотившемуся в данной культуре (resp. в языковом сознании), присущи.

Как ни парадоксально, абсолютной реальностью с предложенной нами точки зрения является идеальная действительность, ибо она невозможна вне означивания. Как писал Ф.Ф.Фортунатов, “при посредстве слов мы думаем и о том, что без тех или иных знаков не могло бы быть представлено в нашем мышлении”48.

Действительность состоит из бесчисленной совокупности “вещей в себе”, “вещей самих по себе”, тогда как реальность состоит из “вещей для нас”. Кантова дихотомия имеет большую объяснительную силу при построении модели действительность/реальность. Если природа, по Канту, “есть существование вещей, насколько оно определено общими законами”49, но не существование “вещей самих по себе” (иначе природа была бы непознаваема), то возникает вопрос о сфере существования “вещей самих по себе”, которые разум пытается познать. Ответ выводим из построений Канта: чувственный мир (явления) соотносится с неизвестным, “которое я тут хотя и не познаю таким, каково оно есть само в себе, однако познаю таким, каково оно есть для меня, — именно относительно мира, которого я составляю часть”50. Это неизвестное и есть действительность, которая шире материальной природы как предмет возможного опыта.

Кант приводит мысль Э.Платнера, вплетая ее в свое суждение: “только в действительном есть непонятное”, ибо причина непонятности — в “недостаточности приобретенных идей”51. Это означает, что к атрибуту “неизвестность” следует добавить атрибут “непонятность”, которые в совокупности определяют действительность. Интенциональность — тот луч, который из “вещей самих в себе и самих по себе” выхватывает “вещи для нас”, делая их через имя уже известными разуму (они есть и “весть” о них в имени), но еще непонятными, то есть недоступными рассудку.

Как писал Ф.И.Буслаев, “всякий предмет существует для человека только тогда, когда он им осознается, когда входит в его мысль и выражается словом. Мысль есть основная сущность вещи”52. Если слово — событие мысли, то


со-бытие с чем? Ответ очевиден: с вещью в себе.

Субстанция становится известной и понятной индивидуальному сознанию при следующих условиях: нет имени, нет и вещи как предмета мысли, поскольку она не выделена общественной практикой; имя в сознании есть, но оно пусто, так как с ним не ассоциировано какое бы то ни было содержание. Тем не менее имя сигнализирует, что вне индивидуального сознания существует предмет, “увиденный” сознанием надындивидуальным; имя связано со смутным содержанием, в котором индивидуум не может себе дать логического отчета, но имеет чувственный образ предмета; известная вещь становится понятной индивидууму только тогда, когда ясна ее понятийная схема53, которой располагает коллективное сознание на определенном этапе его развития и которая определяет “логический облик” вещи.

Таким образом, “вещь сама по себе” онтологична, то есть принадлежит действительности — тому, что существует в движении, экзистирует (ср. В.И.Даль: действительность — все то, что есть, существует, а действительный — влияющий, производящий ч-л); “вещь для нас” — это не другая вещь, а вещь, взятая в другом аспекте, а именно в ее отношении к сознанию (или в отношении сознания к ней), то есть гносеологически (эпистемологически). “Вещи для нас” и формируют реальность.

Осмысление соотношения понятий действительность и реальность — давний лингво-философский предмет. С.Л.Франк отводит рассмотрению этой оппозиции немало места в своей работе “Непостижимое”, однако его интерпретация их содержания отличается от предложенной узким пониманием действительности только как материальной субстанции. Он пишет: “Континенты, твердая почва — это есть "действительность"; океан же, со всех сторон объемлющий земной шар, это — "сны", явления "субъективного порядка", которые однако есть, принадлежат к реальности, хотя и не входят в состав действительности”54. Что же касается определения реальности, приведенного С.Л. Франком в другом месте работы, то оно вполне согласуется с предложенным нами: “реальность... является нам как предметный мир (курсив текста. — Л.Ч.), как предстоящее познавательному взору и для него обозримое единство уловимых, в принципе "прозрачных", допускающих логическую фиксацию содержаний и данностей, поскольку бытие застывает для нас в знакомый мир”55.

Вопрос “что есть действительность?” А.Ф.Лосев считает не столько главным философским вопросом, сколько главным вопросом “всякой разумной человеческой деятельности”56. А.Ф.Лосев писал: “Нет действительности без внешней материальной базы, осуществляющей и воплощающей некое внутреннее содержание; и нет действительности без внутреннего невещественного образа и формы или смысла, что оформляет и осмысляет материю и делает ее реальной. Реально мы имеем дело не с голыми идеями и не с голой материей, но с тем их абсолютно нерушимым тождеством, которое и есть реальная действительность”57. Реальностью, по А.Ф.Лосеву, является выраженная действительность. Универсальной (но не единственной) формой выражения действительности и перевода ее в реальность является слово. “Только в имени своем действительность открывает себя всякому разумному оку”58, считает А.Ф.Лосев.

По-иному разрешал для себя проблему реальности С.С.Аверинцев, ставя понятие реальность в один ряд с такими понятиями, как ценность, предмет, и противопоставляя этот ряд другому: бытие, совершенство, вещь. Он писал: “Реальность так же не похожа на "бытие", как "ценность" — на "совершенство" или как "предмет" — на "вещь"”59. Ключевыми понятиями в этих рядах оказываются вещь и предмет, поскольку через отношение к ним определяются и бытие и реальность: “Вещь имеет бытие и держит его при себе, предмет имеет реальность и предъявляет ее созерцающему субъекту”60. Важным для нас в рассуждениях С.С.Аверинцева является то, что понятие реальность связано с познающим вещи сознанием. Такое понимание реальности присуще Э. Кассиреру: “понятие предмета... обозначает логическое владение самого знания”61.

С предметностью связывал реальность и Т.Райнов: “Все, что полагается сознанием в виде предмета... — все это одинаково реально”62. Он мечтал о том “лучезарном будущем”, когда человек “радикально переоценит "нереальность" мечты и поставит ее на подобающее место в ряду реальностей... там, где лежит все предметное, в сверхиндивидуальной сфере сверхиндивидуального сознания”63.

Антропоцентрическое отношение к феномену реальность обнаруживается и в других концепциях. “Чувственно воспринимаемую” и “мысленно представляемую” реальности выделял Г.Гийом64. “Реальность суща через "наделение смыслом"”65, полагал Э.Гуссерль и утверждал, что “любые реальные единства суть "единства смысла"”. На интегрирующую роль смысла опирался и А.Ф.Лосев.

Говоря об архаическом сознании, В.Н.Топоров пишет, что для него “подлинно реально и бытийственно оправдано лишь то, что входит в основной священный текст эпохи; о реальности того, что не вошло в этот текст, можно говорить лишь в условном модусе, как о некоей мнимости, находящейся вне системы подлинных ценностей. Текст оказался “сильнее” и подлиннее того, что представляется реальным сознанию современного человека”66. Однако сознание современного человека неоднородно. В нем также обнаруживаются глубинные архаические пласты, а культура общества в целом есть не что иное, как совокупность ценностей-смыслов. “Реальное, представленное нашим миром, микрокосмом, является, — как замечает Т.В.Цивьян, — репликой иного мира, макрокосма”67, а поскольку энигматичность макрокосма не преодолевается временем (познанием), постольку сохраняются пласты архаического сознания, что явлено, в частности, в мифологеме “реальность-текст (слово)”, представляющей собой одну из возможных моделей мира.

Исследуя концепт действительности, Ж.Пиаже выделяет разные ее модальности (плоскости): плоскость реального, плоскость возможного, плоскость фикции. Подход к выделению этих плоскостей действительности основан на разных видах деятельности индивидуума (ребенка и взрослого). Он считал, что “иерархия этих плоскостей определяется степенью их объективности, а способность к объективности зависит в первую очередь от социализации мысли”68. Отсюда возможен единственный вывод: иерархия плоскостей определяется степенью их оязыковления, так как социализация мысли есть ее вербализация. Критикуя одну из существующих концепций родо-видовых отношений, Р.М.Фрум­кина отмечает, что отношение ‘вид-род’ несводимо к отношению включения, “поскольку вообще оно реализуется на ином уровне реальности, нежели ‘элемент-множество’”69. К проблеме страти­фикации реальности мы обратимся в связи с проблемой классификации имен.

В тексте Ж.Пиаже есть, как кажется, тавтология. Он говорит, в частности, о различении “объективной реальности” и “реальности вербальной”, подразумевая под первой “мир непосредственного наблюдения”, а под второй — “мир рассказов, плодов воображения”70. Но, во-первых, как уже было сказано, для наблюдения необходимо оязыковление действительности, ее “реализация” (лат. res, rei), а во-вторых, та “вербальная реальность”, о которой говорит Ж.Пиаже, есть реальность текста, а не лексикона, горизонтальная, а не вертикальная, а она, бесспорно, вторична: чтобы сложить здание текста (суждение), нужны кирпичики слов (понятия).

Обобщая сказанное, можно утверждать, что как видимое (камень, вода, дорога), так и невидимое (материя, отношения, социум) или необозримое (человечество, народ, поколение) становятся доступными восприятию и пониманию только тогда, когда они именованы. В материальном мире невидимое и необозримое представлены “наглядно” только как слова. Если же их обозначения нет, то некая сущность, информация о которой извлекается из той системы, где она оязыковлена и, следовательно, существует, в системе идей данной культуры отсутствует.

Действительность, лежащая вне сознания, становится реальностью сознания только через ее дискретизацию, универсальная форма которой — понятие, являющееся инструментом дискурсивного мышления71. Сочетание “реальная действительность” в свете сказанного не кажется тавтологичным.

Дискретны в мире люди и слова, но только с их материальной, физической стороны: люди, как и знаки, телесно обособлены формой, определяющей их границу и контуры. Континуальны природа (материальная субстанция) и сознание в его ипостаси “бессознательное” (идеальная субстанция), а также идеальная, содержательная сторона знака (слова). Дискурс как язык в действии, как материализованное активное мышление (материально-идеальная континуальная субстанция) связывает воедино материальную и идеальную субстанции. Если видимое поле, о котором пишет Дж.Брунер, представляет собой совокупность ощущений, отражающих свойства континуальной действительности, то видимый мир — это совокупность вещей, предметов и событий (шире — ситуаций), то есть совокупность квантов континуума, континуума, ставшего дискретным, пройдя через сознание.

При отсутствии у человека (в его идиолекте) слова, связанного с неким фрагментом действительности, отсутствует в его сознании и сам фрагмент, но он может быть выделен общественным сознанием. Если же этот фрагмент не выделен и общественной практикой (нет слова в языке), то он отсутствует и в коллективном сознании, так как нечем очертить его границы, нечем выделить и нечем его наблюдать, поскольку “язык понуждает нас не знать всего того, что не имеет имени”72. Как предполагал Ч. Моррис, “возможно, и вообще интеллект следует отожествить именно с функционированием знаков”73.

В зону реального мира попадают, таким образом, весь поименованный телесный мир, его модусы — действия и состояния, а также атрибуты. Реальным является не только мир видимый, но и ощущаемый, реальны эмоциональные состояния (причинные и беспричинные), чувства, отношения, складывающиеся в процессе разного рода социальных взаимодействий, ситуации, объединяющие людей и предметы, реален мир умозрительного, хотя привыкшему к наглядности и очевидности уму трудно прозреть реальное в невидимом. Реально для разума все то, что выделено именем.

Слово не только материализует (во-площает) идею. Ж.Делез определяет реальность как “универсальную форму индивидуального”74. Опираясь на это определение, можно сказать, что действительность — это уникальная форма индивидуального. Слово создает из действительности реальность, поскольку именно оно носитель универсального, в котором преломлено индивидуальное. Чтобы действительность стала реальностью, она должна наполниться смыслом. Но смыслы связываются словом, ”схваты­ваются” им. Такая когнитивная метафора точнее передает эту ментальную ситуацию, чем образное обозначение Ж.Делеза, видящего смысл как “тонкую пленку на границе вещей и слов”75. Важно еще раз подчеркнуть, что речь идет не о том, что мир действительный не существует до, вне или помимо человека (это крайний субъективизм). Мы утверждаем только, что действительность осознается, когда она связана с целеполаганием и вовлечена в общественную практику, то есть означена. При этом форма означивания может быть различной. Е.И.Диброва отмечает: “Все мы живем в вербализованных/невербализо­ванных (музыка, живопись, архитектура) текстах, которые означивают тысячелетние человеческие знания”76.

Реальность, если мыслить семиотически, — это действительность означенная, а если мыслить лингвистически, — вербализованная. При этом вербализованная действительность — лишь один из видов реальности, иерархически организованной в зависимости от того, с какой действительностью (материальной или идеальной) и как (непосредственно или опосредованно) связано слово. Эстетической реальностью может быть названа действительность, выраженная в других знаках — линиях, красках, звуках, пространственных формах, статических (скульптура) и динамических (танец).

2. Имена конкретные, отвлеченные,
абстрактные как результат разных видов
ментальной деятельности

Антиномия "абстрактное/конкретное" — одна из основных в философии — в лингвистике сужается до оппозиций "абстракт­ное/конкретное" в системе субстантива, "оценочное/дескриптивное" в системе адъектива и "физическое/нефизическое действие" в системе глагола. Понятие абстракции (метапонятие) трудно объяснимо не только для лингвистической семантики, как считает Ч.Филлмор77. Оно вообще относится к числу труднопостигаемых, интерпретируемых, а потому неоднозначных.

Логики делят все понятия на виды по трем основаниям: а) количественная характеристика объемов; б) тип обобщаемых предметов; в) характер признаков, на основе которых обобщаются и выделяются предметы. Одно из этих оснований (б) служит для противопоставления абстрактного и конкретного: "Конкретными называются понятия, в которых обобщены сами предметы, существующие в универсуме рассуждения. Абстрактными — те, в которых обобщены отдельные стороны, свойства, отношения предметов, существующих в универсуме”78.

Предлагаемое деление не может быть принято без корректировки. Во-первых, если говорить об “универсуме рассуждения”, то это разнородное пространство объединяет такие гетерогенные сущности, как сознание (и “бессознание”) участников дискурса, так и ситуацию, обстановку, которая их объединила. Избегая неуместного каламбура и не создавая риторической фигуры, можно сказать, что именно в этом пространстве метонимически соединены идеи и вещи, отражением чего является несвободная сочетаемость лексических единиц: ставить вопрос, поставить под сомнение, привести доказательства, преподнести сюрприз, сопоставимая со свободной: ставить стул, поставить под стол, привести друзей, преподнести букет. Этот вид пространства специфически преломляется художественным сознанием.

Во-вторых, важен не только "тип обобщаемых предметов", но и характер их обобщения. Как уже говорились, за каждым нарицательным полнозначным субстантивом стоит идея — результат перемещения явления из плоскости материальной в плоскость идеальную (сознание). Идея принимает разные облики в иррациональном (сублогическом) и рациональном (логическом) пластах сознания: синтетический 79 (нерасчлененный, нелинейный) чувственный образ и аналитический (расчлененный, линейный) логический образ. Логический образ идеи есть не что иное, как понятие — мысль о предмете (явлении), выделяющая его существенные свойства, и представляет собой результат анализа (дискурсивное мышление).

В индивидуальном сознании может быть и то, и другое в зависимости от типа личности (уровня ее интеллекта и уровня языковой компетенции, хотя эти факторы взаимосвязаны80), а может быть только одно — чувственный образ, но идея вещи присутствует, если есть имя, которое “держит” идею, при условии, конечно, что носитель идиолекта в какой-то степени знаком с экстенсионалом имени (непосредственно — физически или опосредованно — через текст).

Всякое слово кроме имен собственных, обозначающих единичные предметы, обобщает, так как слова — формы, в которых отлит ментальный опыт.

"Слова бывают общими, — писал Локк, — когда употребляются в качестве знаков общих идей и потому применимы одинаково ко многим отдельным вещам; идеи же бывают общими, когда выступают как представители многих отдельных вещей. Но всеобщность не относится к самим вещам, которые по своему существованию все единичны"81. Следовательно, обобщение, отвлечение от индивидуальных свойств предметов, явлений характеризует и имена типа береза, дерево, ромашка, и имена типа растение,бытие. Во всех этих случаях тип обобщаемых предметов один — это предметы действительные, реальные и материальные, а характер обобщения их разный: (1) существуют Х1, Х2... Хn — это береза; существуют Х1, Х2... Хn, Y1, Y2... Yn и т.д. — это дерево; существуют Z1, Z2...Zn — это ромашка. Но Х1, Х2... Хn, Y1, Y2... Yn, Z1, Z2... Zn имеют нечто общее в своем облике, поскольку являются природной вариацией (видом) чего-то единого, что мышление обозначило как “род”, а русский язык — словом растение. Словом бытие обозначается только один признак всех вещей, что они суть, существуют.

“Границы видов, — как отмечал Лейбниц, — устанавливаются природой вещей”82. И эта граница — форма, то есть свойство самих вещей. Особенность этого свойства состоит в том, что форма есть не просто выражение сущности вещи, а проявление ее. Н.Бердяев писал, что “форма тела не определяется материальным составом”, а если говорить о человеке, то “тело человека есть прежде всего форма, а не материя”, поскольку “форма тела относится к личности и наследует вечность”83. Аристотель считал, что форма “скорее сущность, нежели материя”84, и понимал форму как принцип единства вещи, как осуществление возможностей материи. Исходя из анализа формы материальных объектов Е.В.Рахилина определяет правила сочетаемости конкретных предметных имен с параметрическими прилагательными85.

Мышление объединяет единичные элементы материальной субстанции в роды, пренебрегая внутривидовыми различиями (формой). Тем не менее только видовые различия способны прояснить, что есть “деревьева в дереве, кувшинова в кувшине, чашкова в чашке, каменного* в камне, растительного в растении... когда что-то одно противостоит нам в виде дерева, что-то другое в виде кувшина, что-то в виде чашки, многое (разрядка наша. — Л.Ч.) в виде камня, многое в виде растения”86. Таким образом, форма — это категориальное, основополагающее экзистенциальное свойство тел, материальных предметов. Форма рождает из бесформенной субстанции отдельное единое и единичное. А.Ф.Лосев в “Диалектике мифа” писал: “"Шкафности" не было ни в одной доске и ни в одной палке”87. Форма делает доступными сознанию эти элементы субстанции.

По основанию (б) как разные типы выделяются понятия абстрактные и конкретные, собирательные и несобирательные. В качестве собирательного в рассматриваемой работе Ю.В.Ивлева представлено понятие, стоящее за именем народ. Имя человек считается конкретным88, человечество как имеющее суффикс -ств — собирательным89 . В понятиях человек, народ, человечество, а также в понятии интеллект тип обобщаемых объектов один — человек, а характер обобщения разный.

Имя человек — абстрактный субстантив: это всякий, кого “Я” воспринимает, но не знает, или, говоря языком научным, это категория, выделяющая разумные существа (homo sapiens) среди прочих живых существ. При этом конструкция Я человек сугубо оценочная, поскольку в отношении каждого человека предикат человек пресуппозитивен. Народ — более абстрактный субстантив, чем его составляющие, а человечество — еще более абстрактно, чем народ. С.Н.Трубецкой писал: “Человечество как существо, как действительный организм не существует вовсе. Оно не составляет не только одного тела, но даже одного солидарного общества. Только отдельные люди суть реальные существа”90. Однако он увидел противоречие, заложенное в понятии и состоящее в том, что “люди умирают, человечество бессмертно”, из чего заключил: “Нет ничего реальнее человечества. И в то же время нет ничего "идеальнее"”. Такое противоречие есть и в имени человек, только оно не так очевидно.

Особенность этого слова состоит в том, что оно прямо соотносится с субстанциональным миром, тогда как другие имена приведенного ряда — опосредованно: через имя человек. Это, очевидно, и мешает признать его абстрактным. Содержание имени человек отличается от содержания таких конкретных имен, как стол или окно. Абстрактное видеть нельзя, его можно только понимать. Однако имя человек свободно функционирует в контекстах Вижу, стоит человек и Сначала я плохо различал очертания фигуры, но потом увидел, что это был человек, где слово человек указывает хотя и не на определенного человека, но на определенный предмет, отличный по форме от других предметов.

При этом очевидно, что никакой толковый словарь не выделит в качестве особого91 значение ‘материальный предмет определенной формы’, поскольку это само собой разумеющееся значение, являющееся семантической пресуппозицией, как в именах личность, лидер, хозяин, холостяк пресуппозицией является человек как определенное формо-содержание. Но у анализируемого имени есть и другие контексты, проявляющие содержащиеся в нем понимаемые, а не видимые элементы смысла. Эти элементы аксиологичны, так как они связаны с этическими нормами и социальным статусом homo sapiens, принятыми в обществе.

Уже в таких простых сочетаниях, как стать человеком (= занять положение в обществе) и быть человеком (= соответствовать определенным нравственным стандартам), имя человек выступает как компонент двух оценочных предикатов, актуализирующих разные потенциальные семы имени человек. Различие в значениях этих аналитических конструкций связано с различием в основании эксплицируемой положительной оценки, а если учесть семантическую пустоту глагольных компонентов, их чисто грамматическую функцию, то следует сделать вывод, что они лишь оформляют и тем самым эксплицируют разные коннотации имени человек, присущие русскому языковому сознанию.

Можно, конечно, следуя концепции И.А.Мельчука, приписать глаголам стать и быть в этих сочетаниях разные уникальные значения, возможные только в этих контекстах, а именно: стать — ‘занять высокий (каким представляет его себе говорящий для идеального человека) социальный статус’, а быть — ‘отвечать тем этическим нормам, носителем которых является идеальный человек’. Из такой модели следует, что имя и глагол в каждом из рассмотреннных сочетаний находятся в отношениях интердепенденции92, что и обусловливает их идиоматичность — хранительницу коннотаций лексических единиц. Однако более прозрачной представляется такая схема отношений элементов сочетания, в соответствии с которой значения рассматриваемых сочетаний семантически различны по причине актуализации в них разных коннотаций имени, которые и эксплицируются глагольными формами.

Имя человечество тоже связано с действительностью через имя человек, но в отличие от имени народ оно не имеет никаких семантических приращений, кроме того, которое актуализовано в контексте из работы С.Н.Трубецкого и которое можно считать импликатурой. Эти имена в классификации Локка должны занять место в группе имен “сложных идей собирательной субстанции”, где у него представлены совокупности разного порядка — от рой до вселенная. Однако в этом случае должна быть выстроена внутригрупповая иерархия, отражающая степень насыщенности идеи содержанием, степень ее абстрактности, зависящую от перцептивных возможностей человека. В этой иерархии имя человечество займет более высокую ступень, чем имя народ.

Ч.Пирс считал сочетания типа немецкий народ одним из видов абстракции, то есть названиями “отдельных вымышленных предметов”, или, как он уточнял, “индивидуальных объектов, бытие которых заключается в способе бытия еще чего-то”93, и называл этот вид абстракции “индивидуальными множествами”. Слово народ собирает в единое целое отдельных индивидов, что делает его семантику сходной с субстантивом люди. Однако означаемым имени народ является такая совокупность людей, которая, будучи больше простой арифметической суммы ее элементов, имеет качественное приращение, отсутствующее в субстантиве люди* и делающее возможным их противопоставление: Память у нашего народа долгая, а у наших людей очень, очень короткая (НГ 28.05.96); Когда же наконец наши люди станут народом? (Из разговора).

Имя множественного числа и называемое собирательным абстрактное имя народ семантически различны потому, что в имени народ люди мыслятся как некая особая сущность (форма), как “индивидуальное множество”, поскольку эта сущность обладает самостоятельными свойствами (национальный характер, дух народа). Слово люди имеет в русском языке такие лексические функции-замены, как население, общество, кадры, являющиеся своего рода предикатами к нему. В эту группу входит и имя народ. Если с функциональной точки зрения имя человек является идентифицирующе-характеризующим, то имя народ — характеризующее, как и имя личность. Имя человечество в этих терминах представляется неопределимым. Оно абстрактное собирательное.

Слово народ включает в свою модальную рамку положительную оценку, основания которой могут существенно варьироваться в индивидуальном сознании. В следующем контексте таким основанием является человек как homo faber, creaticus, то есть трудящийся, творческий человек: Народ, если он ничего не делает, ничего качественного не производит, перестает быть народом и становится населением (С.Н.Федоров — ТВ 03.10.96).

Имя человек также имеет множество предикатов (предикаты второго порядка, не к самим телесным объектам, а к понятиям о них, то есть опосредованно), в частности: личность, субъект, индивид. “Личность, — писал А.Ф.Лосев, — есть одна из самых обыкновенных категорий человеческого сознания, подобно категориям времени, пространства, причины”94.

На вопрос, что такое личность, можно дать ответ, не выходя за пределы обыденного сознания: ‘человек как носитель свойств, которые а) высоко оцениваются обществом и б) выделяют его среди равных ему индивидов’, однако очевидно, что зона семантической неопределенности имени очерчивается компонентом (а) ‘высоко оцениваются’. Именно он является широко варьируемым как в диахронии, так и в синхронии: “Добродетель язычника, — писал В.Одоевский, — была бы преступлением в наше время”95. Функционирование (апплика­ция) имени личность зависит, таким образом, от перечня добродетелей, ценимых социумом, что и делает его предикатом*.

Слово интеллект обозначает атрибут каждого человека в отдельности, то есть свойство человека как вида. Но и в слове человек, и в слове народ, и в слове интеллект содержатся понятия одного типа — это абстрактные понятия, степень абстрактности которых различна, что обусловлено различием характера их означаемого. При этом денотаты понятий имен человек, личность, народ и интеллект тождественны. Однако подобное утверждение требует аргументации, без которой оно может быть воспринято как ошибочное на фоне общепринятых пониманий денотата.

В современную лингвистику термин “денотат” пришел из логики96, где он понимается как предмет, обозначаемый собственным именем некоторого языка (константа или терм), или класс предметов, обозначаемых общим (нарицательным) именем (предметная переменная)97. Из такого понимания термина в логике проистекает его неоднозначность в лингвистике.

В Лингвистическом энциклопедическом словаре (ЛЭС) отмечены четыре понимания этого термина, первое из которых приравнивает денотат к референту и относится к характеристике высказывания. Оно зиждется на принятом в логике допущении, что конкретный единичный объект может быть денотатом имени. Денотат имени собственного есть условное “множество”, то есть множество, состоящее из одного элемента, а референтом любого высказывания, где есть это имя, является этот единственный элемент. Так что подобные отношения являются частным случаем более общих отношений виртуального и актуального знаков, где дублетность терминов “денотат” и “референт” преодолевается: ср. денотат — это “предметная отнесенность знака в системе”, а референт — это конкретный “предмет” референции в речевом акте”98.

Понимание денотата как “элемента экстенсионала” (под цифрой “3” в словаре), где “экстенсионал — класс денотатов”, представляется правомерным, но требует дополнительной аргументации, без которой в нем можно усмотреть “увеличение сущностей без надобности”.

Определение денотата как множества объектов действительности включает наряду с телами материальной субстанции их свойства, состояния, действия. Именно так представлено второе значение термина “денотат” в ЛЭС, и именно такое понимание денотата (денотат имени не только класс вещей, предметов, но и их свойств, действий) является достаточно распространенным, хотя оно и вступает в противоречие с таким важным понятием, как “класс” — “совокупность объектов, выделенная по общему для них признаку (свойству или отношению), мыслимая как нечто целое”99.

Известный парадокс о классе (“класс чайных ложек не является сам чайной ложкой, но...”) возник, по признанию его создателя Б.Рассела, из гипотезы, что “число всех вещей в мире должно составлять самое большое возможное число”100. Свойства не существуют в той же плоскости действительности, в которой существуют материальные объекты, поскольку они акциденции субстанции, а не ее самостоятельные элементы, отдельные тела. Только сознание с его аналитическими возможностями отделяет свойство от его носителя, чтобы в акте предикации вернуть свойство конкретному предмету — референту высказывания.

Процессуальные и непроцессуальные свойства объектов обобщаются не в классы, а в признаки этих объектов, на основе которых классы и существуют в идеальной действительности. Поэтому не представляется логически последовательным отнесение имен свойств, действий, процессов, состояний к денотативным именам. А.А.Уфимцева относит их к подклассу признаковых имен в разряде характеризующих знаков, куда она включает и подклассы имен предметных. В этом случае приписывание предметным именам семиологического статуса характеризующих знаков вступает в противоречие с их бесспорно идентифицирующей первичной функцией, что аргументированно доказала Н.Д.Арутюнова101.

Особое место в ряду феноменов действительности занимают ситуации, которые В.Г.Гак предложил считать денотатами предложений102, что представляется правомерным, поскольку ситуации — это не свойства и не действия предметов, а особые “предметы” — “кванты жизни”. Ситуация, как определяет ее В.Г.Гак, есть “результат координации субстанций”103. Ситуации создаются такими внешними свойствами явлений, как их общность в пространстве и во времени. Под денотатом же В.Г.Гак подразумевает “экстралингвистический предмет”.

Ч.У.Моррис разграничил термины “денотат” и “десигнат”. “Когда объект референции реально существует, этот объект является денотатом”104, — писал он, — а имя “обозначает” этот объект. “Десигнат”, по Моррису, это “класс объектов, к которым применим знак”105. По отношению к знаку десигнат является означаемым. В терминологии Р.Карнапа десигнату соответствует экстенсионал106, в терминологии У.Лабова — “референциальный индекс”107. Как считает Моррис, у каждого актуального знака есть десигнат, но не у каждого — денотат, то есть объективно существующий предмет. Между тем ни денотат, ни десигнат вне семиозиса не существуют.

Как отмечает Г.Е.Крейдлин, существование класса, “его нахождение в некотором пространстве”108 предполагается в таксономических предложениях. При этом само пространство может, по его мнению, интерпретироваться по-разному. Наше понимание денотата опирается на те понимания, которые сформировались в науке. Однако ни одно из них в отдельности не может быть признано удовлетворительным.

В определении денотата мы исходим из следующих положений:

1) Не всякий экстралингвистический предмет связан с денотатом, а только тот, у которого есть имя (субстантив).

2) Денотатом является не отдельно существующий в конкретном пространстве и времени предмет, а класс предметов109 (множество). Общие свойства этих предметов отражаются в дифференциальных признаках понятия, которые структурируют сигнификат.

3) Денотат не есть явление материального мира*, а проекция этого явления в сознание, поскольку классы объектов существуют только в идеальном пространстве сознания; денотат — представление коллективного языкового сознания о единичных явлениях материального мира, схваченных мыслью (именем) как нечто единое и целостное, поэтому денотат имени — это не существующий в природе “объект вообще”. Пространство “объектов вообще” (виртуальных объектов) — сознание.

4) Через денотат происходит идентификация референта в конкретном речевом акте.

5) Не за всеми знаменательными именами стоит определенный денотат, но все имеют десигнат — означаемое имени. Дискурсивное представление десигната в виде релевантных признаков является сигнификатом понятия.

6) Все знаменательные имена имеют отношение к денотату (классу объектов материальной действительности), однако структурируется это отношение в разных типах слов по-разному в зависимости от их семиологического статуса. Для предметных имен денотат парадигматичен (заключен в самом имени), для признаковых он синтагматичен, поскольку они его предикаты.

Примечательно, что У.Лабов относит прилагательное типа SMALL небольшой к числу прилагательных, “не имеющих четких денотатов”110. У этого прилагательного денотат действительно нечеткий, поскольку не известно, свойством какого класса объектов является это параметрическое прилагательное: небольшой — всякий объект, параметры которого меньше стандарта, существующего для того или иного класса объектов. Прилагательное сильный — это тоже прилагательное с нечетким денотатом, но не в том смысле, что размыты границы, очерчивающие данное свойство, а в том, что размыты границы явлений, которые могут быть им охарактеризованы. Денотатом этого имени является целый класс денотатов, имена которых могут принимать прилагательное сильный в качестве предиката.

Именно в этом случае работает термин Р. Карнапа “экстен­сионал”. Экстенсионал прилагательного сильный состоит из денотатов имен дождь, снег, человек и под., тогда как экстенсионал прилагательного проливной равен одному денотату — тому, что заключен в понятии дождь. Так что экстенсионал этого признакового слова четко очерчен. Не менее четко очерчены денотаты экстенсионала глагола типа вспорхнуть (птица, бабочка), еще четче — односубъектного глагола кудахтать и подобных ему.

Денотатами экстенсионала прилагательного белый является, таким образом, не цвет, а совокупность предметов материальной субстанции (тел), к именам которых оно приложимо как предикат (или атрибут): снег, молоко, бумага, скорлупа и т.д. Цвет, который означается этим прилагательным, является десигнатом имени.

Подводя итог рассмотрению проблемы денотата, можем сделать вывод: денотат — типизированное представление о классе (множестве) элементов материальной действительности, выступающих как нечто единое и целостное под определенным именем. Само это представление (денотат) — предмет гипотетический, существующий в пространстве сознания. Границы референции денотативного субстантива очерчиваются соответствием свойств конкретного предмета существенным свойствам предмета-класса, отраженным в признаках сигнификата этого субстатива. Границы референции неденотативного субстантива (сигнифи­кативного111) устанавливаются достаточно произвольно, но в рамках фиксируемой в языковом сознании социума амплитуды колебания смысла этого субстантива.

Денотатом множества субстантивов является человек, например, мысль, интеллект, счастье. Десигнат этих субстантивов в одном случае — свойство человека, его способность (мысль, интеллект), в другом — сложное психическое состояние (счастье). Хотя такое узкое понимание денотата и не является распространенным, оно, во-первых, объясняет, почему имена типа мысль называются предикатными (свободные синтаксические валентности проявляют их глубинную акцидентальность, признаковость), а во-вторых, приводит в логическое согласование термины “денотат” и “класс”, активные в современном метаязыке. Кроме того, предложенное понимание имеет поддержку в лице авторитетных исследователей. В частности, И.Б.Шатуновский пишет: “Говоря о референции предикатных слов, мы имеем в виду тот бесспорный факт, что они имеют экстенсионал — класс объектов (действительности), обла­дающих признаком, отраженным в значении предиката”112. То, что в действительном мире соответствует денотату (отраженному в сознании классу явлений), может быть обозначено уже известным в науке термином “зона референции” имени.

Все сказанное о денотате позволяет вернуться к интересующим нас словам личность, народ, интеллект и еще раз после сделанного отступления подчеркнуть, что они денотативно тождественны имени человек. Естественно при этом, что десигнаты этих четырех имен различны.

Относительно имени интеллект следует сделать одно замечание. Имя интеллект денотативно тождественно имени человек, поскольку обозначает свойство, а не класс. Сигнификативно они различаются, так как различаются их десигнаты. При этом мы не углубляем содержание имени интеллект до существующего в современной науке понимания его как космической субстанции113, а ограничиваемся обыденным представлением, отраженным в словарях.

Предлагаемое логикой выделение понятий по объему никак не может быть принято лингвистикой: словосочетание "человек, знающий все европейские языки и не знающий русского" рассматривается в логике как понятие с "нулевым объемом", как "пустое". Между тем с точки зрения лингвистической вполне логическая линейная последовательность "человек, знающий все европейские языки" не понятие, поскольку отсутствует воспроизводимая единица (слово), сворачивающая эту синтагму. Понятие же "человек, знающий много языков" в русском языке существует, потому что есть слово, вмещающее это содержание, — полиглот.

Интересна точка зрения логика Г.И.Челпанова. Абстрактными терминами, как он их называет, ученый считает имена, сопряженные с понятиями двух видов. К первому виду он относит такие имена, "которые служат для обозначения качеств или свойств, состояний, действий вещей. Они обозначают качества, которые рассматриваются сами по себе, без вещей, вне пространства и времени"114.

Для понятий, сформированных о тех вещах, которые не являются предметом чувственного восприятия (вселенная, тысячеугольник, человечество), он предлагает название "понятия, лишенные наглядности". Однако предлагаемая Г.И.Челпановым схема разбиения имен понятий на классы не может служить образцом по причине несоответствия структуры содержания понятия рубрике, куда оно помещено. Г.И.Челпанов под конкретные понятия подводит такие "лишенные наглядности" вещи, как "состояния сознания, если мы рассматриваем их имеющими определенное существование"115. В один ряд конкретных понятий включаются пламя, дом, что вполне оправдано предлагаемым основанием, сражение, квадрат, что уже не столь логично, и страх, что вовсе не логично, ибо в понятии страх вряд ли есть "наглядность" в том значении, которое предлагается Г.И.Челпа­новым. Между тем попытка отмежевать от абстрактных имен имена эмоциональных состояний, а также отвлеченные имена не может не вызывать поддержки.

Кроме того, когда Г.И.Челпанов рассуждает о понятии, то имеет в виду научное сознание, противостоящее в его концепции "популярному": "в то время как общие представления у различных лиц различны, понятия у всех людей должны быть одинаковы"116. Модальность долженствования, необходимости, присущая его высказыванию, должна быть заменена модальностью вероятности.

Понятия, "лишенные наглядности", представляющие платоновский умопостигаемый, интеллигибельный мир, могут противопоставляться, с одной стороны, понятиям конкретным, в которых эта наглядность присутствует непосредственно в виде чувственного образа вещи (караван), а с другой стороны, отвлеченным, в которых наглядность опосредована отнесением какого-либо свойства или действия к его носителю, воспринимаемому индивидуальным сознанием как стандартный референт (белизна — снега, а не ромашки, бег — человека, лошади, но не кошки). Однако это только одна из возможностей разбиения. Особую ценность представляют попытки провести демаркационные линии внутри такого неоднородного класса, каким являются абстрактные субстантивы.

Лейбниц предложил выделять два вида абстрактных понятий — логические абстрактные термины и реальные абстрактные термины: "Реальные — это лишь сущности и части сущностей, либо акциденции, т.е. то, что прибавляется к субстанции. Логические абстрактные термины — это превращенные в термины предикации"117 (полные номинализации? — Л.Ч.). Предлагаемое разделение показывает, что явления, обобщенные одним термином "абстрактное понятие", давно признаются неоднородными.

Анализ любого объекта действительности (и термина в том числе) предполагает отграничение его от других объектов, “оконтуривание” и оформление как предмета мысли. Для этого, как известно, необходимы параметры — признаки, присущие данному предмету (или интенциональному объекту) и отсутствующие у других предметов, смежных с ним.

“Философский энциклопедический словарь” (ФЭС) термином "абстрактное" характеризует знание и определяет его как "менее содержательное" в сравнении с конкретным. Специфическая ментальная деятельность, порождающая это знание, обозначена термином "абстракция": “формирование образов (представлений, понятий, суждений) посредством отвлечения и пополнения” (ФЭС). “Лингвистический энциклопедический словарь”* содержит терминологию иной научной сферы, где термин "абстрактный" сужает экстенсионал термина "слово" (или "существительное"): "абстрактные слова, т.е. слова с обобщенным значением", противопоставлены классу слов со значением "предметным, "вещественным" (ЛЭС, 258). Семантическая общность дефиниций этих двух словарей представлена в параметрах “отвлечение” и “обобщение”. При этом словарная статья в ФЭС описывает процесс научного абстрагирования. Если же особенности этого процесса спроецировать на обыденное мышление, то "абстракцию" можно видеть везде, где есть отвлечение свойств, состояний от их носителя или действий от их производителя.

“Лингвистический энциклопедический словарь”, современный базовый источник лингвистической информации, претендующий на то, чтобы “дать систематизированный свод знаний о человеческом языке и языкознании как науке” с позиций отечественной “современной концепции языка”, как значится в предисловии, действительно дает большую информацию к размышлению по интересующей нас проблеме. Если попытаться свести воедино классификации субстантива, представленные в словаре и отражающие взгляды наших ведущих специалистов в области семантики, прагматики и других сфер языкознания, то получится достаточно противоречивая картина.

А.М.Кузнецов, автор словарной статьи “Лексика”, определяет абстрактные слова как “слова с обобщенным значением”, а конкретные — как “слова с предметным, вещественным значением” (ЛЭС, 258). Как “имена естественных родов, реалий, их частей” определяет конкретные существительные автор статьи “Метафора” Н.Д.Арутюнова (ЛЭС, 296).

В.Н.Телия относит такие конкретные существительные, как имена “естественных родов” (предметов и живых существ) и имена артефактов, отображающие “субстанциональный чувственно ощутимый образ обозначаемого”: куст, забор, песок, соцветие, — к идентифицирующей лексике, а имена, способные к предикатной функции и “называющие субстанциональные или отвлеченные от субстанции свойства — признаки, качества, состояния, процессы”: объемный, значительный, худеть, скучать, строить, творить, а также “имена абстрактных понятий, конструируемых человеком”: совесть, истина, надежда — к признаковой, “сообщающей о свойствах субстанции” (ЛЭС, 336).

Классификация полнозначных слов, которую предлагает В.Н.Телия, в полном виде выглядит так: идентифицирующая лексика, включающая уже названные классы, противопоставлена признаковой (предикатной), включающей как собственно признаковые имена (прилагательные, глаголы, наречия), так и абстрактные существительные. Характерная черта признаковых имен — их семантическая валентность. Между этими двумя типами имен (именами предметов и именами признаков, предикатов) располагаются имена лиц по функциональному и релятивному признаку (учитель, брат), общие имена (человек, вещь), а также имена результатов процессов и состояний (открытие, разруха, землетрясение).

Таким образом, абстрактный субстантив (совесть), отнесенный к признаковой, предикатной лексике, противостоит и таким субстантивам, как вещь, человек, с одной стороны, и таким, как открытие, — с другой. Главное наше возражение сводится к тому, что само понятие “валентность” не является терминологически строго очерченным, так как допускает различные трактовки в зависимости от принимаемой концепции исследователя. Все имена в языке обладают парадигматической и синтагматической силой притяжения. Широкое понимание “валентности“ как необходимого выражения в языке “реальных вещественных связей”118, присущих всем элементам языка, взятого в его динамике119, то есть как способности всех полнозначных слов к семантически мотивированной горизонтальной сочетаемости, оформляемой строевыми элементами (служебными словами), а также признание за зависимым словом так называемой “пассивной валентности” снижают эффективность применения этого понятия в качестве критерия отграничения признаковых слов от слов других типов.

Помимо этого возражения может быть еще одно: все имена в какой-то степени “сконструированы” (в данном случае не важно — Богом или Адамом). Они самые первые необходимые человеку артефакты, поэтому и это свойство не может быть признано классификационно релевантным. Единственно, что объективно отличает конкретный субстантив от абстрактного и о чем уже говорилось, — это “чувственно ощутимый образ обозначаемого”, инвариантный в своих контурах для среднестатистического носителя языка. Однако считается некорректным противопоставление конкретного и абстрактного как “чувственного” и “понятийного” (Д.И.Руденко). “Языковую семантику характеризует, — как справедливо считает Д.И.Руденко, — тесная связь чувственного и рационального”120. Как представляется, речь в этом случае идет о вещах разных, но пересекающихся. И материальное, и идеальное представлены как предметы мысли только в слове, постольку и конкретное, и абстрактное понятийно, идеально. Д.И.Руденко разграничивает прототипы конкретных и абстрактных имен как предметы соответственно “онтологические” и “гносеологические”121 (ср.: разграничение res extensa (протяжен­ная субстанция) и res cogitans (мыслящая субстанция) в концепции Декарта122). А поскольку в основе всего рационального лежит чувственное, ибо только через чувство, порождаемое ощущением и обусловленное восприятием, человек связан с окружающим миром, то и конкретное, и абстрактное “чувственны”, но по-разному. Предваряя последующие рассуждения, можно сказать, что “наглядность” конкретного имени парадигматична, а “наглядность” абстрактного синтагматична.

Субстантивы типа человек, революция, жилище, бег, белизна, заболеваемость Ю.С.Степанов относит к общим именам(ЛЭС, 384), а имена абстрактные считает нереферентными, неденотативными (ЛЭС, 438). Но общие имена, как справедливо полагает Е.В.Падучева, в языке виртуальном “сами по себе референции не имеют” . Относить термин “референция” к субстантиву, к именной группе представляется корректным только в том случае, если эти единицы актуализованы в высказывании, то есть обращены к реальному миру, что и предлагает Е.В.Падучева. Однако реальный мир, как мы пытались показать выше, не ограничивается только видимым, эмпирически постигаемым миром.

Если посмотреть после сделанного комментария на приведенные Ю.С.Степановым примеры, то совершенно очевидно, что общие имена могут быть и абстрактными, и конкретными, и признаковыми, и событийными. Реляционные имена способны к предикации123, а об отношении субстантива к референции добавить к уже сказанному можно только следующее: все зависит от того, как широко понимать референцию. Если вслед за Дж.Лайонзом считать, что “референция предполагает существование”124, то неизбежен вывод, что за пределами языка и у конкретного имени, и у абстрактного есть сущности, с которыми они соотносятся. Только статус этих сущностей разный, потому что различны плоскости (сферы, слои) их обитания. Если же под термином “референция” понимать только отнесение имени к явлениям материального мира, то нереферентных имен окажется в языке много больше, нежели референтных, а нереферентных высказываний — еще больше. Трудно, однако, себе представить (да и нужно ли представлять?), что может быть в языке много слов “ни к чему” и высказываний “ни о чем”.

Для В.М.Живова “определяющим признаком служит наличие в классе существительных обозначений конкретных предметов, лиц, животных и т. д., то есть слов... по своему понятийному содержанию выступающих прежде всего как объект (или актант) предикации”, а им может быть как “тело, так и вещь бестелесная” (ЛЭС, 500). Абстрактные имена, называемые в этой словарной статье еще и отвлеченными, не противопоставлены никаким другим, кроме собственных и конкретных, что вполне естественно для традиционного грамматического описания. Как видим, словарные статьи ЛЭС содержат недостаточно хорошо соотнесенную между собою информацию по рассматриваемой проблеме, что обусловлено сложностью лингвистического объекта и порождаемой ею интерпретативностью этого объекта.

В работе “Предложение и его смысл” Н.Д.Арутюнова проводит общее разбиение всех субстантивов на три больших класса: это имена лица/не-лица и имена конкретно-предметного и абстрактно-событийного значения125. Она проводит такое разграничение исходя из синтаксических возможностей имени, в частности из степени его синтаксической свободы, и делает вывод, что “чем более предметно значение существительного, тем затруднительней для него непосредственное включение в систему форм предложения”126. Однако классификация, пригодная для синтаксических построений, оказывается противоречивой с семасиологической точки зрения.

Картина знаков, как она представлена в концепции Н.Д.Арутюновой, выглядит так: выделяются имена темпоральные (время, утро), сонантные (шум, треск), пространствен­ные, куда входят имена естественных объектов (море, горы), событийные (беда, крах, суматоха, дождь, потеха, суета, танцы).

Что касается слов крах, беда и потеха, то они, хотя и мыслятся как локализованные во времени, обозначают не столько событие, сколько его понимание — отношение и оценку, поэтому одно и то же положение дел разными наблюдателями может квалифицироваться по-разному (и как крах, и как беда).

Имена суматоха и суета обозначают не столько событие, сколько состояние многих людей или одного человека в определенной ситуации, наблюдаемой со стороны: суматоха — многих лиц, суета — и многих, и одного. При этом наблюдатель, даже если он находится вместе со всеми, в “гуще события”, отстраняется от него. И это отстранение закодировано в рассматриваемых именах. Говорящий их не присваивает. Если же все-таки он скажет Моя суета, это будет не собственное слово, а чужое, не повторная, а “повторенная” номинация, точнее, предикация. Сказанного, очевидно, достаточно, чтобы признать расплывчатость и неопределенность термина “событийная лексика” или нетерминологичность сочетания. При этом, повторяем, для синтаксических нужд введение такого термина оправдывается тем, что объясняет источник полипредикативности простого предложения (ср.: Дождь не помешал нам выйти из дома и Шкаф не помешал нам подойти к окну).

Едва ли можно сводить абстрактные субстантивы к “событийным именам”, представляющим собой особый пласт имен, которые выделяются по такому существенному основанию, как отношение чего-либо ко времени: это процессы, действия, ситуации, изменения, положения дел127 (гроза, карнавал, отъезд). Т.М.Николаева предпочитает термину “событие” термин “ситуация”128, родовой по отношению к первому, позволяющий охватывать более широкий круг лингвистических явлений (например, генерализованные высказывания). Из простого сопоставления фактов следует, что не все абстрактные субстантивы — имена событийные (долг) и не все событийные — абстрактные (поездка), но, бесспорно, что есть несобытийные абстрактные имена, за которыми стоят ситуации: слово долг абстрактное, но не событийное, а ситуацию обозначает. Его безразличность к такому параметру, как объективное время, выражается в невозможности обратить к нему собственно временные вопросы “когда?” и “как долго?” Слово совесть абстрактное, но оно не имя ситуации, а имя вневременного свойства человека. Слово же мир (мiръ), будучи абстрактным, не имеет отношения ни к именам ситуаций, ни к событийным, ни к признаковым. Это имя идеальной субстанции, по-особому преломляющей субстанцию материальную.

Ч.Филлмор считает, что абстракции — это и не имена вещей и не простые предикаты или предикации: "они имена сложных ситуаций"129. Что за этим стоит? По крайней мере то, что в мире вещей абстрактному имени соответствует определенное положение дел. В чем особенность ситуации?

Имена ситуаций действительно обладают известной сложностью, проистекающей из "сложенности" — отражения соединенных в одном пространстве таксономически разнородных вещей. Метонимический способ объединения компонентов ситуации и состоит в том, что общим у этих разнородных элементов оказывается чисто внешнее для них свойство — общность пространства.

Имя ситуации будет ассоциироваться в сознании разных людей с разными ее компонентами, вызывая разные представления. Однако не все имена ситуаций абстрактные. Слово процессия Локк рассматривает как имя “идеи сложного модуса" и приводит в качестве демонстрации способности разума свободно (произвольно) соединять в одну отвлеченную идею вещи, ничем не связанные, и “рассматривать несколько соединенных вместе идей как одну идею, и не только как они соединены во внешних объектах”130. Однако если такие имена, как человек и вселенная, относимые Локком к именам сложных идей единичной и собирательной субстанции, и лицемерие, ложь, обязанности, красота, относимые им к сложным идеям смешанных модусов, являются действительно абстрактными, то такое имя ситуации, как процессия, не представляется абстрактным в отличие, например, от слова мероприятие.

За словом процессия стоит идея "ясная" (есть наглядность) и "отчетливая" (можно дать определение). Семантически релевантные признаки слова процессия чувственно воспринимаемы, наглядны, что и позволяет его считать конкретным. Так что имя ситуации может вмещать “сложную идею”, и тогда оно абстрактное, а может вмещать совокупность простых идей, прототипы которых наглядны, и тогда оно конкретное. Поэтому предложение Ч.Филлмора считать АИ именами ситуаций снова требует дополнительного уточнения: ситуаций какого типа?

В основе разделения абстрактного и конкретного субстантивов лежит уже упоминавшееся выше тривиальное основание, а именно: тип обобщаемых объектов. Это основание не является достаточным, что уже давно увидели такие исследователи, как Н.Д.Арутюнова и В.Н.Телия, разработавшие функциональную классификацию имен, полюсами которой оказались имена естественных родов и качественные имена, “приспособленные к предицированию”131.

Н.Д.Арутюнова в афористической форме выразила существенное, по ее мнению, различие между именами-иденти­фикаторами и именами-предикатами: “Идентифицирующие слова отражают и классифицируют то, что "существует в мире". Они как бы замещают мир в сообщениях о нем. Предикатные слова выражают то, что мы "думаем о мире"”132. Пресуппозицией такого разграничения является, во-первых, представление о мире только как о континууме материальной субстанции с ее эмпирически постигаемыми свойствами, которой действительный мир не ограничивается, а во-вторых, сведение функционально-семантичес­кой характеристики слова думать к его синтаксической роли — быть предикатом, что провоцирует инверсию, вскрывающую некоторую тавтологичность мысли Н.Д.Арутюновой: “То, что мы думаем о мире, выражается предикатом”.

Исходя из предложенного функционального разграничения, как объяснить, что бежать, резать — предикаты? Они вводят в сообщение информацию не о том, что субъект речи думает, а о том, что он видит. И видит он в этом случае физическое действие, являющееся акциональным признаком фиксированного в пространстве и во времени тела (одним из возможных модусов его существования). Кроме того, если учесть, что “семантический эталон предикатов”, как считает Н.Д.Арутюнова, — это качественные прилагательные и качественные имена, а “стандарт идентифицирующих слов — имена собственные”133, то эталонным сообщением, где явлено наше “думание”, размышление о мире, следует считать “Иван — дурак/умник”(при пессимистическом или оптимистическом взгляде на мир). Между этими полюсными типами имен существуют такие, которые невозможно охарактеризовать исходя из теории функциональных типов лексических значений (мiръ, время, жизнь).

Что же касается таких важных выделенных Н.Д.Арутюновой характеристик классических предикатов, как “тенденция к отрыву от денотата” (в чем и состоит их абстрактность), а также “стремление к элементарности”, “особый характер синонимии”, “наличие “субъективно-оценочных коннотаций” и “объектив­ность”, социальность вызываемого представления при известной вольности, субъективности, индивидуальном варьировании употребления”134, то каждая из них заслуживает самого серьезного внимания и будет рассмотрена ниже по порядку в соответствующих разделах работы.

Разделение субстантивов на конкретные (имена отдельно взятой вещи, реалии) и абстрактные (имя не соответствует какой-то отдельно взятой вещи), проводимое по основанию "наглядность" образца, прообраза, стоящего за именем, то есть по наличию у имени референта, узко понимаемого как нечто материальное и имеющее экзистенцию (пространственно-временную локализацию), сводится, как уже говорилось, к признанию реально существующим только видимого, доступного пяти чувствам явления, которое представлено в сознании в виде некоего прообраза. Предполагается при этом, что идеальное нереально.

Дж. Лайонз отмечал: “Было бы тщетно настаивать на том, что все лексические единицы должны с чем-то соотноситься, если при этом иметь в виду, что в определенных случаях нельзя выдвинуть никаких других доказательств существования этого "чего-то", кроме самого факта наличия некоторой лексической единицы, соотносящейся с этим "что-то"”135. Если это “что-то”, с чем соотносится имя конкретное, имеет онтологический статус вещи, тела (resp. существует в действительном мире как телесная субстанция, онтологический предмет, имеющий пространственную и временную локализацию), то “что-то” абстрактного имени — бестелесная субстанция, сложно соотносящаяся с материальным миром и имеющая в мире действительном онтологический статус идеи.

Признать, что за абстрактным именем ничего из мира реального не стоит, отказываются такие философы, которые на изучение логики соотношения бытия и мышления направили всю энергию своего ума. Б.Рассел писал: “Предположение, что пространство и время существуют только в моем уме, меня душило: я любил звездное небо даже больше, чем моральный закон, и Кантовы взгляды, по которым выходило, что моя любовь лишь субъективная фикция, были для меня невыносимы”136. Подобных взглядов придерживался и Ф. де Соссюр, считавший, что “абстракции все же чему-то соответствуют”, а имена, которые давал Адам (дерево, камень, корова), признавал самым “вещест­венным, что есть в семиологии” и называл их “ономастикон”137.

В этой совокупности определений абстрактного имени можно увидеть два различающихся подхода, уходящих в глубь веков. Кстати сказать, и споры о том, референтно ли абстрактное имя, если референцию понимать узко, ведут туда же. Так, Локк считал, что "имена простых идей и субстанций указывают на реальное существование"*, тогда как имена “смешанных модусов замыкаются в самих идеях, находятся в уме и не ведут мысли дальше (ума. — Л.Ч.)”138. Первообразы простых идей, по Локку, существуют в реальности, тогда как первообразы "смешан­ных модусов" следует искать только в уме, поскольку они продукт разума. “Когда мы говорим о справедливости или благодарности, мы не воображаем себе никакой существующей вещи, которую бы мы постигли"139. Продолжая эти идеи Локка, Н.Д.Арутюнова пишет, что “проблема их (абстрактных сущностей) отождествления осложняется отсутствием у этих сущностей независимого от языкового обозначения бытия”140. С этим можно согласиться лишь отчасти. Действительно нет абстрактной сущности, если нет слова, ее воплощающего. Однако проблема воплощения сущности (гносеология) и проблема связи воплощенной сущности с бытием (онтология) представляются разными, хотя и связанными между собой. Если сущность воплощена, то она сложным образом преломляет внеязыковую действительность.

Против номинализма Локка выступил Лейбниц. Главное возражение Лейбница Локку состоит в опровержении именно этого положения. В диалоге Филалета и Теофила мысли Локка высказывает Филалет. Иногда идет прямая цитация Локка. Лейбниц (Теофил) считает, что образцы и имени лошадь, и имени справедливость одинаково присущи миру. "Духовные качества, — пишет Лейбниц, — не менее реальны, чем телесные. Конечно, справедливости не видят так, как видят лошадь. Но... она также содержится в действиях, как прямота и кривизна в движении, независимо от того, обращают на нее внимание или нет"141. Римские юристы, пишет Лейбниц, "эти смешанные модусы, или нравственные сущности, называли бестелесными вещами"142. Кстати, человеческий ум Декарт так и называл — "бестелесная вещь”143.

Рассматриваемую проблему можно решить диалектически. Все в абстрактном имени определяется ”отстоянием” его “прототипа” от телесного (ощущаемого, зримого, наблюдаемого, фиксированного в пространстве и времени) мира. Такое же отстояние есть и в конкретных сущностях, только оно менее очевидно. Если лошадь (ее видят и “понимают” одинаково), как пишет Б.Парти, — “сильно обращенное к "реальному миру" содержание”144, то толпа (ее можно видеть, но понимать по-разному) — уже менее обращенное, тоска (ее нельзя видеть, но чувствуют ее одинаково) — еще менее, человечество (его нельзя ни видеть, ни чувствовать, но понимают его одинаково) уже далеко отстоит от материального мира, материя же отстоит так далеко, что ее и понимать одинаково нельзя, если вообще можно понимать. Что же касается научных сущностей, то, как пишет Б.В.Раушенбах, “в теоретической физике есть законы, которые невозможно себе представить, их можно только сформулировать”145.

Антиноминалистская позиция Лейбница вписывается как одна из возможных в давний спор об универсалиях (номинализм, реализм и концептуализм). Однако, как уже было сказано, предлагаемые решения этого спора немного дают лингвистике, поскольку и признание общих понятий до вещей, в вещах, помимо вещей не позволяет разграничить предметы, действительно не существующие вне слов, и предметы, онтологически не зависимые от сознания, поскольку такой предмет, как, например, "дерево-вообще", отсутствующий в мире предметов, в реальном материальном мире, присутствует в мире действительном — в имени дерево, то есть в реальном идеально-материальном мире. А то, что язык — особый, материально-идеальный мир, открыто давно. К.С.Аксаков писал: “Слово стоит как посредник на рубеже двух миров, одухотворяя природу и воплощая мысль”146. При этом мир внешний в слове отражен, а мир внутренний выражен. И оба действительных мира для сознания одинаково реальны, поскольку материальный мир генерализирован в слове, а идеальный словом рассечен, дискретизирован. Но и тот и другой в слове “упакованы”.

Не был последовательным в своих взглядах Декарт, провозгласивший ratio инструментом получения истинного знания. С одной стороны, общие понятия он считал рожденными исключительно "способностью мышления" и не соглашался с одним из своих оппонентов Хендриком Деруа, утверждавшим, что "все общие понятия, запечатленные в уме, коренятся в наблюдении над вещами или в традиции"147. С другой стороны, он критиковал тех, "кто думает, что в мире есть только то, к чему можно прикоснуться" 148.

Приведенный материал свидетельствует а) об отсутствии в философии и лингвистике единого критерия противопоставления абстрактного и конкретного понятий и имен и б) о стремлении размышляющих над абстракцией провести демаркационную линию внутри выделяемых абстрактных понятий.

Обобщение рассмотренного материала позволяет сформулировать следующие вопросы: 1) результат обобщения явлений действительности представлен только в абстрактном имени (АИ)?; 2) обобщение, отвлечение и абстракция — это один и тот же тип мыслительной деятельности?; 3) есть ли у АИ некий прототип (или, как говорят Локк, Лейбниц, "первоначальный образец") в действительном мире? и 4) какое место занимает понятие, заключенное в абстрактном имени, в системе понятий языковой личности? Ответы на эти вопросы дают возможность выявить некоторые отличительные черты АИ.

Всякое имя, как известно, обобщает явления действительности. "Я не могу иметь непосредственно представления березы вообще, дерева вообще: таких объектов восприятия в природе не существует", — писал В.Поржезинский149. В самом деле, в природе есть только отдельное и единичное, приуроченное к определенному месту и времени, но нет "объекта вообще". Однако эти отсутствующие в реальной действительности объекты составляют ткань действительности идеальной.

Как отмечал А.Ф. Лосев, "чтобы быть светом так-то и так-то определенным, необходимо быть светом вообще"150. А чтобы стать "светом вообще", надо получить имя. Обобщение дискретных явлений (объектов непосредственного восприятия, феноменов) в имени осуществляется путем отвлечения инвариантных свойств этих явлений от их индивидуальных особенностей. Имя, сопрягаемое с логически инвариантными свойствами, и является именем класса. "Предмет восприятия" (действительный материальный, но еще не ставший реальным) становится "предметом мысли" (действительным, идеальным и реальным), когда ему поставлено в соответствие слово: имя "поднимает вещь, которой оно принадлежит, в сознание"151, то есть переводит ее из пространства физического в ментальное.

Стихийная таксономия представлена в гипонимах. Но они результат простого* обобщения единичных явлений на основе редукции их свойств: предметы, вещи "убывают" в понятие. Тем не менее прототип (первоначальный образец) конкретного имени базового уровня лексикона152 существует в сознании всех представителей данной культуры. Он нагляден, поскольку за ним стоят реальные и чувственно воспринимаемые вещи. След этих вещей остается в памяти в виде эталонного наглядного образа, хотя, как считал Декарт, актуализировать его в сознании не так-то просто. “Для воображения, — отмечал он, — мне требуется некое особое напряжение духа”153 в отличие от понимания, которое, по его мнению, обеспечивается высшей формой интеллектуальной деятельности — интуицией и осуществляется как бы само собой.

Разумом обобщаются и отдельные свойства материальных, физических предметов: статические — в дескриптивных прилагательных, динамические — в дескриптивных (описательных) глаголах. Обобщение такого рода дает нам тоже конкретные имена, но это имена признаков, а не предметов.

Термин "конкретное имя" закреплен традицией, как было уже отмечено, за субстантивами. Различие между конкретными именами в узком смысле слова (субстантивами) и конкретными именами признаков состоит в направлении движения обобщающей мысли: субстантив собирает в пучок предметы, составляющие экстенсионал имени на основании общности свойств этих предметов, формирующих в качестве признаков его интенсионал, тогда как признак собирает не материальные предметы, а их имена — субституты предметов в сознании.

Имя камень, определяемое терминологически как 'естественное неорганическое образование кристаллической структуры', в обыденном сознании обозначает класс предметов, имеющих следующие лингвистически релевантные свойства: 'твердый' (как камень) / 'мягкий' (как воск) — "плотность"; 'тяжелый' (как камень) / 'легкий' (как пух) — "вес". Эти два свойства имеют статус семантических, поскольку они парадигматически значимы. Другие свойства денотата выступают как прагматические, коннотативные, например, “температура”: холодный, как камень или “неподвижность”: лежит, как камень, лежачий камень.

Признак тяжелый способен собрать вокруг себя такое количество имен явлений, что перечислить их все невозможно: тяжелое все, что имеет вес, который говорящий оценивает как превышающий некоторую норму, задаваемую классом (тяжелая ветка легче легкого бревна).

Что же касается признака твердый, то обозначаемое им чувственно воспринимаемое свойство принадлежит меньшему классу явлений, но все равно не одному, как, например, в случае с прилагательным проливной: твердый — грунт, яблоко, карандаш. В этом дескриптивном прилагательном произошло отделение свойства от его носителей и обобщение этого свойства. Такой путь представляется единственным логически верным для объяснения возникновения "свойства вообще". Но, отделяясь от реальных носителей, становясь отвлеченным, оно не становится абстрактным, поскольку в высказывании не может стать самостоятельным предметом мысли. Так, предложение Белизна слепила глаза (утомляла) воспринимается как аномальное, если не оговорены специальные условия его существования в тексте, например, при повторной номинации, когда тема уже введена в текст. В виде прилагательного признаковое слово должно вернуться "владельцу", тому, что является его денотатом, а в высказывании присутствует как референт — конкретный, если отражено восприятие предмета, или неопределенный154, если отражено размышление о нем (Белизна утомляет). Этот факт — нечто само собой разумеющееся, поскольку “свойства детерминируются через указание на их носителя, то есть на предмет”155.

Таким образом, ни "обобщенное значение", ни "отвлечение" от индивидуальных, несущественных особенностей явления, стоящего за словом, не составляют специфики АИ: обобщение присутствует и в имени конкретном (вертикальная ось ментальной деятельности), а отвлечение создает синтаксические дериваты — деадъективы и девербативы (горизонтальная ось).

Традиционная дублетность терминов "абстрактный" — "отвлеченный" требует к себе особого внимания. Латинский глагол abs-traho, -xi, -ctum, -ere многозначный. Его русский эквивалент "отвлекать, отвлечение" соответствует лишь одному из его значений. Так уж повелось в лексикографической практике, отражающей состояние научной мысли на определенном этапе ее развития, не вдаваться в семантические подробности этих двух единиц метаязыка, не вникать в понятия. Не вникают ни философские словари, ни лингвистические, ни энциклопедические.

К рассмотрению латинского глагола побуждает нас вернуться не столько любовь к этимологии, сколько сложившаяся практика объединения под одним термином "абстрактное имя" таких слов, как белизна, пение, с одной стороны, и власть, жизнь, пространство, время, интеллект — с другой. Такой фундаментальный лингвистический труд, как “Русская грамматика”, дает рассматриваемые термины как дублеты: “отвлеченные (абстрактные) существительные”156. По сути дела, говорит об отвлеченном имени, а не об абстрактном Ч.Пирс: абстракция, по его мнению, обозначает процедуру, посредством которой “несамостоятельные элементы мысли превращаются в независимую субстанцию, как при грамматическом изменении прилагательного в абстрактные существительные”157.

Против объединения терминов и стоящих за ними явлений есть возражение, поскольку сами явления (слова) оказываются результатом разных видов ментальной деятельности. В первом случае мы действительно имеем дело с отвлечением, то есть с возведением признакового слова в такую форму, которая позволяет ему занять в предложении позицию субъекта, а не предиката и делает уже не столь обязательной его связь с именем того предмета, который входит в экстенсионал прилагательного белый или глагола петь (белизна снега, пение птиц).

Полную номинализацию (а это отглагольные и отадъективные имена) Н.Д.Арутюнова считает а) именами отвлеченными, или абстрактными, что в ее концепции тождественно, и б) пропозитивными в одном из тех пониманий, которые она вкладывает в этот термин, а именно: “пропозитивная семантика базируется на функции предиката” и “пропозитивное значение... вырисовывается как значение атрибута (в самом широком понимании этого термина)”158. Однако связь между такими параметрами имени, как абстрактность и пропозитивность, неоднозначна. Вопрос об их соотношении поставила Н.Д.Арутюнова: “все ли абстрактные имена входят в область пропозитивной семантики?”159 Ответ на этот вопрос она дала отрицательный. Но бесспорно одно: синтаксические дериваты — девербативы и деадъективы (а это и есть отвлеченные имена) — пропозитивны.

Свойство в отвлеченном имени освобождается от его конкретного носителя, а действие от его исполнителя, однако субъектную валентность имя сохраняет. Отвлеченные имена подобного рода остаются синтаксическими дериватами соответствующих производящих и в тексте используются, как правило, в составе именной группы при повторной номинации (анафорически или дейктически160). Но возникает вопрос: а всякий ли синтаксический дериват является синтаксическим дериватом в чистом виде?

Говоря о соотношении категорий глагола и отглагольного существительного, В.В.Виноградов считал, что в этой сфере много нерешенных проблем, а вся система “живых семантико-морфоло­гических соотношений” мало изучена. Он, в частности, полагал, что глагольный вид в существительных на -ние не сохраняется, так как, по его мнению, “само значение процесса, даже предполагающего ту или иную степень длительности, еще далеко от соотносительных, коррелятивных видовых значений глагола”161. Тем не менее семантические различия таких кодериватов, как, например, падение и падание, признавал бесспорными и эксплицировал их.

Подробное обсуждение этой важной темы с привлечением собственного материала и его анализа выходит за рамки поставленных в работе задач. Хотя рассматриваемая тема и привлекает к себе внимание исследователей162, тем не менее вопрос о том, какие модификации категориальных значений глагола в девербативе не препятствуют рассмотрению последнего как результата чистой транспозиции, а также о том, как широки ее пределы, требует серьезного теоретического обоснования. Видятся два пути: либо сузить сигнификат терминов “транспозиция” и “синтаксическая деривация”, либо признать, что класс синтаксических дериватов значительно ́же выделяемого традиционно.

Логически безупречный выход из той ситуации, когда синтаксический дериват не совсем синтаксический, поскольку есть лексические “приращения”, предлагает Е.С.Кубрякова. Она пишет: “Явления синтаксической деривации последовательнее, вероятно, усматривать не только в тех случаях, когда дериват повторяет лексическое значение мотивирующего слова и когда понятие семантического сдвига связывается с полным на то основанием с изменением синтаксической функции, но и в тех, когда "прира­щиваемые" значения интерпретируются в грамматических терминах”, то есть через “слова-идентификаторы предельного уровня абстракции” .

Е.С.Кубрякова предлагает считать транспозицию знаков “чистой”, когда “семантическими сдвигами она почти не отягощена”163. Становится очевидным, что практическое применение предложенных теоретических положений наталкивается на те трудности, которые скрыты за словом “почти”. Проблема семантического отождествления двух языковых единиц (мотивацион­ной базы и деривата в данном случае) решается в зависимости от общей лингвистической концепции исследователя, а это означает, что “полного единства в разграничении среди словообразовательных типов лексической и синтаксической деривации быть не может”164. Например, имя справедливость — дериват имени справедливый. Синтаксический или лексический?

Если соотнести их словарные значения, то по первому из выделяемых значений субстантив — отадъективный синтаксический дериват. Если же проанализировать семантическую структуру и субстантива, и адъектива, то окажется (по крайней мере, с нашей точки зрения), что адъектив моносемантичен, а у субстантива два значения, одно из которых не фиксируется словарями. При этом семантический инвариант субстантива и адъектива формулируется как ‘осуществление чего-либо на законных основаниях’. Словообразовательные отношения между ними можно квалифицировать как синтаксическую деривацию по значению ‘осуществляемый на законных основаниях’. Синтаксический дериват возникает во всех трансформациях предложения в качестве деадъектива: справедливый приговор — справедливость приговора, справедливый судья — справедливость судьи, справедливые отношения — справедливость отношений и вводит пропозицию: Судья вынес справедливый приговор. Справедливость приговора ни у кого не вызывала сомнений.

Достаточно неповерхностного взгляда на эти пары, чтобы увидеть прагматическое различие производного и производящего: прилагательное всегда относится к характеристике сущего и является оценочным, субстантив же только констатирует, что судья, например, был справедлив, то есть соблюдал закон. Является ли такое содержательное различие достаточным, чтобы опровергнуть утверждение о том, что анализируемые слова находятся в отношениях синтаксической деривации?

Если даже указанным различием пренебречь, то следует признать, что у имени справедливость есть еще одно значение — ‘следование закону как возможность отношений, как их идеал’. Тогда получается, что только с высоты такого идеала существующие в обществе отношения и можно оценивать как справедливые или несправедливые. Другой меры нет. Значит, прагматически не справедливость зависит от справедливый, а, наоборот, что-то может так оцениваться, потому что есть эталон. А мера — это всегда вещь (ср.: локоть, палец — пядь, локоть, рука — сажень). Становится отсюда понятным, почему можно выделять справедливость per se (эталон) и справедливость в вещах. М.К.Мамардашвили принадлежит мысль, что “есть справедливость или добро, существующие в эмпирических фактах, а есть добро и справедливость "сами по себе"”165.

Таким образом, справедливость “эмпирическая” и справедливость “эталонная” разведены по разным плоскостям реальности. И если одно (условно синтаксический дериват) отвлеченное, то другое абстрактное. Исследовать же синтаксические дериваты на предмет выявления их прагматических особенностей — самостоятельная проблема, требующая нетривиальных решений. К сказанному можно добавить еще одно соображение. Рассматривая конструкции ратификация договора парламентом и Парламент ратифицировал договор, Г.А.Золотова пишет: “В каждой из этих конструкций можно видеть номинацию события, но первая составляет собственно наименование события, а вторая — сообщение о событии”166. Номинализация есть то, что М.М.Бахтин назвал “аббревиатурой высказывания” (см. выше на с. 21). Но аббревиатура и ее производящая основа соотносятся между собой как разные слова, разные знаки одного и того же. Д.И.Руденко дает номинализации оригинальную трактовку, называя ее разновидностью “сигнификативного дейксиса”167.

В словообразовательном аспекте отвлеченные имена — результат отделения акциденции от субстанции через суффиксальное оформление этих акциденций как субстанций, что ставит их формально (морфологически) в один ряд с субстантивами; содержательно (семиотически) они остаются именами признаков — свойствами и действиями; синтаксически они предикаты. Отвлечение признака, то есть обретение им грамматической самостоятельности и относительной независимости в предложении, можно мыслить в горизонтальной плоскости как его отрыв от соседа справа (для прилагательного) и от соседа слева (для глагола). Отвлеченное имя сохраняет свободную валентность на замещение субъектной (а для отглагольного имени — и объектной168) позиции, обеспечивающей ему вместе с временной формой глагола конкретно-референтное употребление: пение Пети; Белизна снега ослепляла (этого снега).

Отвлеченные субстантивы — это отадъективные и отглагольные собственно синтаксические дериваты, сохраняющие семантику производящих. Их было бы логичнее рассматривать как формы соответствующих производящих, а не как самостоятельные слова169. Но тогда нелогично называть их “отвлеченными именами”, признавая их самостоятельность. Решение этой проблемы упирается в решение более общих лингвистических вопросов. Признать синтаксические дериваты формой соответствующего слова мешает такой категориальный признак, как частеречная принадлежность слова. Признание его существенным в содержательной структуре слова заставляет видеть в синтаксическом деривате самостоятельную лексическую единицу170. И хотя синтаксический дериват гораздо менее семантически самостоятелен по отношению к производящему, чем форма множественного числа по отношению к единственной (за оппозицией числовых форм стоит идея количества, за синтаксическим дериватом — изменившаяся синтаксическая функция), предпочтительнее сохранить традицию, однако только в понимании отвлеченного имени как самостоятельной языковой единицы, а не формы глагольного слова, тем более что эта традиция закреплена лексикографически. Что же касается неразличения абстрактного имени и отвлеченного, то оно представляется неправомерным. Аргументы, которые были приведены, если и не решают проблемы, то, по крайней мере, ставят ее.

Отвлеченные имена пропозитивны в силу сохранения семантики производящего. Но этого параметра недостаточно, чтобы он мог быть маркером всех абстрактных и отвлеченных имен в их противопоставлении конкретным, поскольку среди абстрактных, как уже говорилось, есть как пропозитивные имена (беда, катастрофа), что объединяет их с отвлеченными, так и непропозитивные имена (идеал, причина), что объединяет их с конкретными. Таким образом, следует признать, что пропозитивность не является тем параметром, по которому абстрактное имя можно отделить от отвлеченного, но он релевантен для разграничений внутри абстрактных имен.

Важное наблюдение о специфике отвлеченных имен сделала В.Н.Телия: “Чисто синтаксические транспозиции, сохраняющие за собой пропозитивное значение (имена физических акций, перемещения и отчасти — наблюдаемых социальных акций), почти не образуют несвободных сочетаний, а тем самым не сочетаются со связанными значениями слов”171. Это существенная синтаксическая характеристика, составляющая примету класса, имеет причины семантического характера.

Следует отметить, что абстрактное имя и отвлеченное различаются не только семиотически. Они выделяются по разным основаниям, что делает возможным определение одного и того же имени двумя терминами, например, пение, скольжение — это имена отвлеченные, поскольку они девербативы, являющиеся результатом овеществления, опредмечивания процесса, и они “конкретные”, поскольку в них опредмечен физический (эмпирически воспринимаемый) процесс. Субстантив сомнение по предлагаемым критериям не соответствует термину “имя отвлеченное”, так как не может рассматриваться как девербатив в словообразовательной системе современного русского языка. Напротив, глагол оказывается производным от имени. Этот субстантив абстрактный.

Что касается соотношения производного и производящего в следующих парах, то надо признать, что имена в них — дериваты лексические, а не синтаксические, поскольку имеет место своего рода семантическое рассогласование (или неполное семантическое соответствие): напрягать — каузировать состояние, напряжение — состояние; возвышенное — не находящееся вверху, а внутренне значительное; понять — интеллектуальное состояние, понимание — способность его иметь. Из сказанного следует, что отвлеченное имя, являющееся не синтаксическим, а лексическим дериватом, оказывается абстрактным на той ступени абстракции, которая определяется характером отражаемой этим именем реальности: от отвлеченно-абстрактного до собственно абстрактного. Это не игра в термины, а стремление зафиксировать различия в характере той метасистемы, которая не охватывается дихотомией “абстрактное/конкретное”.

Сказанное выше не позволяет признать имена абстрактное и отвлеченное одним типом имен. Об этом писал Г.О.Винокур, называя имена типа игра и борьба “глагольными существительными со значением глагольности” в отличие от глагольных имен играние и борение 172. Это хорошо понимал Р.Якобсон, показывая, как один производящий глагол может дать как отвлеченные, так и “овеществляющие” действия имена: “Суждение... может оперировать названиями либо действующих лиц... (лжец, грешник), либо самих действий (лгать, грешить), и действия могут быть изображены как бы независимыми, отвлеченными (лганье, прегрешенье), даже овеществленными (ложь, грех)”173. Если говорить о производных абстрактных именах, то их группа и состоит из овеществленных, а не просто отвлеченных действий, процессов, состояний.

Конкретное имя есть форма обобщения предметов материальной действительности (телесных вещей), форма создания существующего только в сознании класса предметов (“березы вообще”), сохраняющего их чувственный образ. Такая ментальная деятельность может быть названа “простым абстрагированием” (“обобщающе-различающая”, по Е.К.Войшвилло174). Отвлеченное имя есть результат отделения акциденции от субстанции — непроцессуального и процессуального свойства от его носителя и категориальное оформление этого свойства в виде субстантива. Семантическая опора отвлеченного имени — его производящее. Абстрактное имя представляет собой высшую форму ментальной деятельности человека, поскольку оно обобщает такие стороны материальной действительности (они могут и противоречить друг другу), которые, хотя и присущи ей, в самой действительности ничем, кроме мысли, не объединены. Как писал Л.С.Выготский, “абстракция и обобщение мысли отличны от абстракции и обобщения вещей. Это не дальнейшее движение в том же направлении и не его завершение, а переход в новый и высший план мысли”175. В абстрактном имени представлен иной вид ментальной деятельности, чем в конкретном и отвлеченном.

3. Специфика абстрактного субстантива

Если говорить о трудности постижения имени, связанной с его сложностью, то именно абстрактный субстантив, а не отвлеченный трудно определим (вряд ли в дискурсе возникнет необходимость в определении, что такое прогулка или проверка), именно за ним стоят "сложные идеи смешанных модусов", о чем уже шла речь выше. Как мы пытались показать, ни один из предлагаемых критериев отграничения абстрактного имени не является самодостаточным. В чем же сложность АИ и с чем связана трудность его определения?

Ответ на этот вопрос сопряжен с ответом на другой, уже ставившийся нами: есть ли что-то в мире действительном, что соответствует АИ? На этот вопрос мы ответили утвердительно. Тогда возникает новый вопрос: каков тот прототип, который есть у АИ в действительном мире, и можно ли, опираясь на характер прототипа, отграничить абстрактное имя от других типов субстантива? Проще говоря, составляют ли абстрактные субстантивы особый лингвистический объект, у которого есть свои формальные приметы, проявляющие глубинные свойства имен этого типа?

У каждого субстантива есть свое означаемое (десигнат) и своя зона референции. Но то, что стоит за абстрактным именем, расположено в иной плоскости действительности, чем то, что стоит за конкретным именем. Если говорить о языке виртуальном, то прототипы всех имен принадлежат языковому сознанию — идеальному действительному миру. Если говорить о дискурсе, то прототип конкретного имени (идея) соотносится с материальным явлением в его пространственно-временной определенности, через актуализацию знака (имеется в виду конкретно референтное употребление имени в “репродуктивном регистре речи”176): На столе лежит книга. Абстрактное имя в таком типе текста невозможно по своей природе, так как оно и означает (в языке) и обозначает (в речи) “бестелесные вещи”.

Соединение абстрактного имени с глаголами наблюдения задает особый тип текстового пространства — гипотетическое и помещает наблюдателя в “чрезъестественные” (М.В.Ломоносов) условия (вижу вселенную*), создавая разного рода фигуры речи. Высказывания, подобные Вижу пространство (предмет, вещь) вряд ли возможны по причине их неинформативности; высказывание типа На столе лежит предмет имплицирует незнание говорящего; в высказывании Вижу, совести у тебя нет глагол визуального наблюдения приобретает значение глагола ментального и выражает мнение (умозрительное наблюдение). Сочетание видеть цель вводит либо наблюдаемую ситуацию стрельбы (мишень), либо ненаблюдаемую ментальную ситуацию. Это может быть умозаключение, касающееся либо состояния “Я”-другого: Он не видит перед собой цели, либо (что гораздо чаще) касающееся состояния самого говорящего (интроспекцию): Цели нет передо мною: сердце пусто, празден ум, и томит меня тоскою однозвучный жизни шум (А.С.Пушкин). Потому у глагола видеть и выделяются разные значения, что он способен отражать качественно различающиеся положения дел. Невозможность абстрактного имени в репродуктивном регистре без особого рода импликатур — одно из важных его свойств.

Десигнат АИ отражает нечто такое, информацию о чем не передаст ни одно из ощущений в отдельности, ни все они в совокупности. Начало абстрактности кроется в необозримости явления в его целостности (войско, армия) либо в невозможности постичь его сущность эмпирически (космос, свобода, цель). Что касается таких экзистенциальных понятий, как счастье, свобода, то мы тогда ощущаем связанный с ними феномен как внутреннее эмоциональное состояние, когда знаем, что эти “вещи” у нас есть. Если понятия, заключенные в именах дерево, стол, дорога, формируются на базе ощущений, то понятия, заключенные в словах счастье, свобода, формируются на базе понимания. И если первые соотносятся с материальным миром непосредственно (имеют в нем “надежную опору”, то вторые дважды, трижды опосредованно). Кстати сказать, имя отвлеченное тоже имеет “надежную опору”, только в виде не материальной вещи, а материально-идеальной, то есть производящего слова.

Заметим, что в отношении естественных объектов, имена которых входят в класс конкретных субстантивов, вопрос об их сущности не ставится. Их сущность состоит в том, что они "суть", существуют, то есть в их экзистенциальности. Экзистенциальные формы растительного и животного мира представлены бесконечно разнообразно, и это разнообразие схвачено гипонимами и редуцировано гиперонимами. Имя гиперонима в дефиниции гипонима раскрывает его принадлежность к той или иной таксономической категории, например, река, озеро, ручей — ВОДОЕМ. Эта отнесенность обнаруживает инвариантное содержание имен и только косвенно — сущность стоящих за ними объектов, при условии, что понятие "сущность" рассматривается как категория гносеологическая (идея), а не онтологическая (эйдос). Такую сущность Локк назвал номинальной177 в отличие от реальной, которая вскрывает строение вещи и к которой человек может стремиться, но которой никогда не достигнет, как линии горизонта.

Что касается артефактов, то их сущность сводится к их функции. Внутреннее содержание созданной человеком вещи обнаруживается в предназначении этой вещи (мост — сооружение д л я перехода, переезда через реку, овраг) и достаточно легко эксплицируется в семантическом определении имени.

Абстрактные имена — это особого рода артефакты: они предметы духовной культуры (если термин “культура” понимать широко), то есть такой информации об опыте социума, которая закодирована не в генах, а в символах. Они духовные предметы, и ими дух измеряет действительность. Особенность отношений между этими предметами и человеком сформулировал А.И.Герцен: “Дух — Протей; он для человека то, что человек понимает под ним и насколько понимает; совсем не понимает — его нет, но нет для человека, а не для человечества”178.

Где обитает духовная культура, где ее законное пространство? В коллективном сознании (и бессознательном — подсознании и сверхсознании — как его особых сферах). Именно в силу особенностей идеальной реальности сознания его предметы чаще всех других “принимают” вопрос, направленный на выявление их сущности ("чтойности"): "Что такое жизнь, смерть, справедливость, пространство?" И этот метафизический вопрос — лакмусовая бумажка всех культурно значимых абстрактных имен и их концептов. Поиск ответов на него является источником движения духа, таких его сфер, как мораль, искусство, наука, а в применении к индивидууму — источником его формирования как личности.

Результат перенесения явления из материальной субстанции (внешнего мира) в идеальную (сознание), осуществляемого словом, есть идея этого явления. Однако идея вещи еще не есть ее сущность. Термин "сущность" в данном контексте употребляется онтологически, то есть характеризует явление, а не сознание, точнее, явление, на которое направлено внимание или которое его притягивает. Сознание, имея идею вещи, как мы уже сказали, никогда окончательно не постигнет ее сущности, но будет к ней то приближаться, то от нее отдаляться. Таким образом, “сущность” и “идея” пространственно разведены: сущности предметов (эйдосы) — в вещах, а идеи предметов — в сознании, из чего, в свою очередь, вытекает, что об одной сущности может быть множество идей — форм бытования явления в индивидуальном сознании.

Особенность предметов духовной культуры, очевидно, и состоит в том, что по отношению к отдельной личности они также существуют во внешнем мире (“в воздухе”), в коллективном бессознательном, и сущность этих предметов человек также обретает через идеи-слова, через язык, стоящий на грани двух миров. Как возникают и формируются идеи духовной культуры, отлитые в абстрактные имена? К ответу на этот вопрос мы приближались на всем пространстве предшествующего текста. Сформулируем основные положения.

Мысль о том, что сложные идеи вырастают не из копирования действительности, а из ее творческого преобразования духом (относительно произвольное соединение идей, наблюдение за существующими отношениями, особый ракурс их видения с позиций должного), не может не найти поддержки. Однако не все частные интерпретации этой концепции могут быть безоговорочно приняты.

Проблема произвольности сцепления простых идей в сложные — одна из центральных в философской и лингвистической* концепции Локка. Сложные идеи являются, по Локку, “искусственными образами” (вселенная, войско, толпа), которые разум создает из “очень отдаленных и независимых друг от друга вещей”, чтобы “лучше рассматривать их и рассуждать о них”179. Такой взгляд на возникновение сложных идей представляется упрощенным, но их структуру он объясняет. В этой связи необходимо сделать одно отступление.

Анализ идеи, стоящей за именем мiръ, может представлять собой отдельное самостоятельное исследование, столь богато ее содержание. Именно такого рода слова (и идеи) А.Бергсон назвал “интуициями”: “Многие абстрактные слова вовсе не абстракции, а интуиции, поскольку абстракция предполагает ясно очерченные различия и особого рода внеположенность друг другу понятий или их символов”180. О полном переводе интуитивно прозреваемого содержания созерцаемого фрагмента действительности в дискурсивные рассудочные формы не может быть и речи, поскольку “ум тесен, чтобы овладеть собой же”181, и в познаваемом объекте всегда есть черта, которая отделяет познанное от непознанного и на данном этапе непознаваемого, аксиоматического. Как писал Ж.Жубер в своих дневниках, “без идеи незримого и недоступного люди не изобрели бы ни музыки, ни живописи”182. Слова А.А.Потебни конкретизируют мысль Лейбница: “Имя свидетельствует нам, что внимание многих других покоилось уже на встреченном нами предмете; оно ручается нам за то, что общий разум... по крайней мере пытался уже и этому предмету назначить определенное место в единстве более обширного целого” 183.

Имя идеи смешанных модусов лишь очерчивает контуры фрагмента нефизической субстанции (ментальной, идеальной), контуры “бестелесного предмета”. Независимо от того, считать ли идеи смешанных модусов (resp. абстрактные имена) вслед за Локком полностью искусственными образованиями, за которыми в действительном мире ничего не стоит, или же признавать вслед за Лейбницем, что эти идеи (и имена) сложным образом преломляют действительность, следует констатировать, что особенность абстрактных имен состоит в обязательности приращенных смыслов в их содержании, не позволяющих представить их семантику как арифметическую сумму простых идей.

В.Ф.Петренко отмечает, что “если значение понимать как дериват действительности, то приращенный смысл, содержащийся в этом деривате, определяет специфику имени, вмещающего это значение”184. Приращенный смысл, содержащийся в значении имени может быть разной природы. Одни приращенные смыслы возникают как результат отражения в слове не просто вещей, а особого ракурса их видения, особого к ним отношения. Так, в имени красота заложено восхищение человеком эстетической стороной вещей, их формой и цветом. Другие приращенные смыслы суть результат прозрения во множестве вещей того, что является их глубинным субстанциональным свойством, но что отдельно от них не существует. Имя материя, анализируемое Локком185 и относимое им к именам идей смешанных модусов, является не чем иным, как именем атрибута. Материя, по Локку, есть тело за вычетом его протяженности и формы. В физическом мире таких тел нет. Материя — это имя сложной идеи, отражающее представления разума о структуре действительного физического мира. Наполняться эта идея может различным содержанием, чему свидетельство история взглядов на структуру мира. Идея материи — своего рода прибор, с помощью которого изучается природный мир. А.Ф.Лосев писал, что “невозможно видеть, слышать, осязать материю как таковую”, ее “можно только мыслить”186. Абсолютизируемая материя, понимаемая как нечто самостоятельное, субстанциональное, для А.Ф.Лосева “сущий монстр: безглазое, черное, мертвое, тяжелое чудище, которое, несмотря на свою смерть, все же управляет миром”187.

Еще один источник приращенного смысла — это непознанное на данном этапе “нечто” вещей, которое и обыденное сознание, и (в меньшей степени) научное вынуждено принимать на веру. Как писал В.В.Налимов, пытаясь “обсуждать внелогическое в форме, понятной для нас, людей, воспитанных в культуре логики”, мы обречены на провал. Изучение абстрактных имен методом не компонентного, а концептуального анализа представляется более адекватным их сублогической природе.

Создание сложной идеи — процесс не рассудочный, а интуитивный, и только уже созданную идею рассудок может препарировать, раскладывать на составляющие. И как “язык не составляется из элементов, а дробится на элементы”188, так и сложные идеи не складываются из простых (тем более что простота многих “простых идей” Локка весьма относительна), а простые идеи выделяются как их составляющие из уже существующих, то есть синтез предшествует анализу, а не наоборот.

Особенность “сложных идей единичных субстанций” (яблоко, фиалка, лебедь) состоит в том, что их прообразами являются эмпирически воспринимаемые элементы материального физического мира — единичные субстанции. Чувственно воспринимаются в них, по Локку, только отдельные свойства (самостоя­тельные элементы субстанции), рождающие в сознании простые идеи, но целостность восприятия этих разных свойств обеспечивается его одновременностью: движение, форма, размер, плотность, цвет, температура в различных комбинациях и конкретных пространственно-временных проявлениях характеризуют множество тел.

Принцип обобщающего комбинирования сложных идей из простых, возведенный Локком в абсолют, упрощает положение дел. Однако важно еще раз подчеркнуть, что тела не состоят из свойств (тело как “пучок” свойств — когнитивная метафора) и что свойства являются не элементами тел (вещей, предметов), а их моментами. А особенность момента состоит в том, что он факт восприятия вещи сознанием и “существует (в отличие от элемента. — Л.Ч.) только в предмете и с ним, а не до него и не после него”189. И рассмотрение уровневой иерархии языка с синтетической позиции допускает формулировку, что смысл слова и словосочетания “слагается” из “содержательных множителей, или семантических компонентов”190, только как методику исследований, но не как методологию.

Локк считал, что сложные и смешанные идеи (в тексте он их часто не различал) проистекают из рефлексии разума, ничему в мире (имеется в виду мир материальный) не соответствуют и прообраз их следует искать только в уме. “Благодаря этой способности повторения и соединения своих идей ум, — писал Локк, — имеет большие возможности разнообразить и умножать объекты своего мышления, бесконечно увеличивая то, что ему доставили ощущение и рефлексия”191. И еще: “Кто первый ввел в употребление слова "стыд", "лесть", "насмешка", тот по собственному усмотрению связал идеи, которые он обозначил этими словами”192. Во взглядах Локка на этот предмет есть некоторое противоречие: сложные идеи и смешанные модусы формируются, как он полагает, из ощущений и рефлексии, а прообраз их только в уме. Очевидно, что прообраз любого явления не существует в одной с ним плоскости, как не существует денотатов в материальном мире.

Прообразы, по Лейбницу, “образованы духом для размещения вещей под известными наименованиями”193. Обозначение предмета действительности знаком в акте его номинации опосредуется представлением о нем (прообразом). А если это так, то признак “прообраз идеи в уме” не является дифференциальным для разграничения типов имен. Это первое. Кроме того, если рефлексия, получая толчок извне (но тоже через ощущение), способна к самостоятельному развитию, то ощущение — результат взаимодействия человека с миром. Как писал А.Ф.Лосев, “ощущение есть знание себя и иного без знания факта этого знания”194. Поэтому считать, что имена простых идей “указывают на реальное существование”, а имена сложных идей и смешанных модусов не указывают (позиция номинализма), можно лишь в том случае, если под реальным существованием понимать только материальную субстанцию, только телесные предметы. Это второе. “Хотя отношения возникают из разума, они не лишены основы и реальности”195, как справедливо полагал Лейбниц. Однако “видимость постоянного и прочного существования”196 сложные идеи смешанных модусов действительно имеют только в именах.

Возникает также желание конкретизировать понятие “произ­вольность” применительно к деятельности разума по созданию сложных идей, возникших, по Локку, как сочетание простых идей одного вида: красота, вселенная, войско 197 и идей смешанного модуса, возникших из сочетания простых идей разных видов: триумф, апофеоз, ложь 198. Очевидно, что слово войско выпадает из ряда как “агрегат”, а слова красота и вселенная никак не проще слов апофеоз и ложь. Но главное не в этом. Если сложные идеи возникают из рефлексии, то свобода разума небезгранична. Как показывает А. Вежбицкая, перечень элементарных единиц всех исследованных ею языков мира совпадает. Это перечень семантических примитивов199. Их комбинации и развертывания следуют определенной логике выработанного данным социумом в определенных исторических условиях конкретного взгляда на мир через призму языка. В противном случае (абсолютного произвола) не только языки никак не могли бы состыковываться, представители одного языка совсем не смогли бы понять друг друга.

Как полагал Лейбниц, “мы приобретаем идеи сложных модусов путем наблюдения”200. При этом объединение разных идей под одним именем чаще всего есть результат наблюдения разума не за отдельными вещами, а за их свойствами и отношениями; разум носителей разных языков может увидеть однотипные вещи в разных ракурсах. Например, во французском языке есть сочетание tomber au pouvoir de (‘оказаться во власти чего-либо’, а буквально: ‘упасть во власть’), возможное только потому, что такая власть (сила обстоятельств, например) мыслится как яма. При этом власть политическая мыслится и в русском, и во французском языках как ‘цель, конечный пункт движения’.

Произвольность разума, таким образом, состоит в том, что он может направить внимание сознания на разные вещи мира, представить их как тождественные или различные. Разум может выделять разные стороны явления действительности в качестве существенных, по-разному их комбинировать и по-разному аксиологически окрашивать, а также создавать свою систему мер мира, свои эталоны. Именуя сущее, разум создает систему классификаторов (водоем, фауна, флора) и идентификаторов (предмет, объект), связанных уже не с миром вещей, а с миром слов: гиперонимы — предикаты гипонимов, категории — предикаты всех вещей мира и ни одного в отдельности (форма, свойство, отношение).

Разум проявляет свою способность тонко дифференцировать невидимое, но физически существующее в именах отношений, эмоциональных и ментальных состояний, именах, явившихся результатом наблюдения разума за психической жизнью человека. Однако каким бы богатым ни был язык в возможностях нюансировки и дифференциации психических состояний, в действительности их всегда будет больше, чем в реальности.

Как создается идеальная реальность из вполне материальных отношений между людьми, показывает разбор Локком слова ложь. В слове ложь, вмещающем идею смешанного модуса, Локк выделяет четыре простых идеи: “1) членораздельные звуки; 2) определенные идеи в уме говорящего; 3) высказанные слова суть знаки этих вещей; 4) эти знаки соединены утверждением и отрицанием не так, как соединены в уме говорящего обозначающие их идеи”201. Предложенная интерпретация требует существенного уточнения, так как в ней представлен только один участник ситуации, тогда как помимо говорящего Х есть сказавший Y (он может быть и слушающим), присутствующий и в определении Локка. Оператор “не так” в четвертом пункте принадлежит “Я” — другому, осведомленному о действительном положении дел. И тогда содержание имени раскрывается так: 1) имя ложь обозначает отношение Х-а к воспринятому им от У-а тексту Z; 2) текст соотносится с некоторым положением дел (Р), которое известно Х-у; 3) Х считает, что Z не соответствует Р.

Если распространить проиллюстрированную методику анализа на естественные, вненаучные квалификаторы речевых актов, то картина получится довольно пестрой: сказанное кем-либо (конкретное высказывание) может по-разному интерпретироваться в зависимости от ситуации общения и тех отношений, в которых находятся ее участники. Об одном и том же можно сказать комплимент и дифирамб, ложь и слух, шутка и насмешка, пророчество и предсказание, например: Во всем, что вы писали в письмах и в книге вашей особенно, вижу я прежде всего один главный недостаток: это ложь. Ложь не в смысле обмана и не в смысле ошибки — нет, а в смысле неискренности прежде всего (К.С.Аксаков Н.В.Гоголю, май 1848).

Как кажется, точнее всех определил инвариантное свойство всех сложных идей Б. Рассел. По его мнению, они возникли как результат поиска “с помощью умственного телескопа сущности, которая имеет выводной характер”202. Важно понимать, что, возникши в культуре указанным образом, они для каждой отдельной личности являются средством продолжения этого поиска. Можно предположить, что абстрактное имя — результат не столько отвлечения каких-то свойств от объектов, явлений, сколько их “извлечения”, “экстракции” из таких протяженностей, как эмоциональные состояния, социальные отношения, и таких квантов действительности, как ситуации, являющиеся пространственно-временными свойствами гетерогенных вещей.

У латинского глагола abs-traxo (abstractum) есть значения ‘тащить’, ‘отрывать’, которые, может быть, не препятствуют такому пространственному представлению этого особого рода абстрагирования, в результате которого проявляются метафизические сущности. Из наблюдения над многообразными явлениями мира в коллективном сознании формируется представление о сущем, о том, что в мире существует в сложном взаимодействии. Однако в абстрактном имени помимо “извлечения” (обусловливающего его сложность) есть и существенные добавления (обусловливающие еще большую сложность). Источник их — представление человека о существующем мире не с позиций сущего, а с высоких позиций должного, идеала.

Идеи смешанных модусов, такие, как идеи моральных отношений, характеризуются тем, что “каждая из них представляет собой такое сочетание идей, которое дух хотел образовать, и, следовательно, она обладает тем совершенством, которое он намеревался ей дать”203. Взаимодействие этих разнородных факторов и обусловливает неодномерность структуры идеи, понятия, содержащихся в АИ.

Вопросы “Что такое жизнь, слава?” (Г.Лейбниц), “Что такое смерть?” (М.Монтень), “Что такое трагическое?” (Дж.Брунер) и подобные им стали философскими потому, что обозначают они метафизические (сверхфизические) понятия, чему в физическом мире нет прямых субстанциональных аналогов. На давний вопрос о локализации того, что стоит за так называемым рефлектирующим (изолирующим) абстрагированием, есть замечательные научные и поэтические ответы: “понятия умопостигаемого мира есть... только точка зрения, которую разум вынужден принять вне явлений” 204.

“Я существую в твоем воображении, а оно часть природы, значит, я существую и в природе” (А.П.Чехов. Черный монах). Идеальная действительность (сознание и подсознание как одна из его сфер) состоит, как и материальная, из своих предметов и складывающихся между ними причудливых отношений, за которыми интеллект внимательно наблюдает, старается понять, но чаще вынужден просто принять. “Мысль, которую позитивная наука считает продуктом "духовного", есть также материя, но воспринимается она не грубыми, а более тонкими органами”205, считал В.В.Кандинский. Один малоизвестный талантливый художник с русского Севера записал в своем дневнике: “Задумал свою работу и делай так, чтобы она была похожа на действительную (то есть ту, которую задумал)” (ТВ 17.02.96).

Абстрактные имена — результат длительного наблюдения коллективного разума этноса за проявлением мира внешнего (res extensa) и мира внутреннего (res cogitans), реальных предметов двух разных действительностей. Выводной характер семантики АИ и его “приращенные смыслы” дают возможность квалифицировать его как результат индуктивно-дедуктивной ментальной деятельности206, проявляющейся в особой категории субстантивов, отличных и от имен конкретных, и от имен отвлеченных, имеющих “материальную” опору вне себя: конкретное — в виде чувственного образа, наглядного прототипа, отвлеченное — в виде производящего слова. Материальной опорой абстрактной сущности является ее знак и универсальный среди знаков — имя.

§ 4. Место абстрактного имени в лингвистических


и философских концепциях (классификациях)

Вопросу теории классификации языковых единиц посвящено много специальных исследований, а истоки лингвистической таксономии мы находим в античности, в частности в трудах Платона и Аристотеля207, внимание которых было направлено на разделение идей, дающее возможность “диалектического познания” (Платон) вещей, и на разделение форм слова, обусловливающее познание языка208.

Десять категорий Аристотеля стали основой для развития теории частей речи, а прокомментированные Порфирием (arbor Porphyriana) — основой для идеографического описания лексики. Если теории частей речи базируются на обосновании грамматических группировок лексических единиц по их “формальным принадлежностям” и различаются иерархией признаков, учитываемых исследователями*, то идеографические описания являются семантическими по существу, так как вскрывают отношение действительности к знаку и строятся на выявлении способов ее представления в языковом сознании, обнаруживая при этом ономасиологический* подход к анализу слова.

Построение понятийной картины мира позволяет вскрыть общее и особенное в языковом мышлении (resp. в мышлении), а также показать, что “не только язык зависит от мышления, но что и мышление, в свою очередь, зависит от языка”209.

Видовые отличия вещей (телесных предметов), обусловленные различием в их форме, являются единственным условием приближения к постижению их сущности. Совершенно очевидно, что сущностные сходства и различия вещей, как они преломились в том или ином языковом сознании и отразились в семантике имен, обсуловливают сходства и различия в их синтактике. Поэтому идеографическое описание лексики (и ее отражение в идеографическом словаре) “самим фактом размещения рядом родственных по смыслу слов дает возможность прогнозировать различные синтаксические и семантические изменения”210.

Теория номинации (и в семасиологическом, и в ономасиологическом аспектах) позволила вычленить в континуальной действительности реалии — дискретные фрагменты, которые охватываются именами, и разбить их, например, на имена естественных родов и артефакты, а внутри естественных родов выделить названия лиц.

Как отмечает Е.С.Кубрякова, “изучение того, как осуществляется номинативная функция существительных, позволило выйти в сферу детальных классификаций слов этого класса и наметить параметры противопоставления отдельных разрядов существительных”211. В любом случае классификация возможна лишь в той мере, в какой удается найти существенные признаки, задающие класс.

Широкой классификацией имен оперирует в своих исследованиях Ю.Д.Апресян. Он опирается как на грамматические, так и на лексико-семантические основания, выделяя имена вещей (конкретных), конкретных пространственных предметов, лиц, эмоций-состояний, множеств, действий, места, с одной стороны, имена субъекта, инструмента, объекта и др., то есть актантные имена — с другой, и имена молодых существ, ласкательные имена — с третьей212.

Если рассматривать слово как свернутое предложение, а денотатом предложения считать вслед за В.Г.Гаком ситуацию, то производные слова можно разграничить по тому, как они обозначают участников ситуации через их отношение к действию, поскольку центральной синтаксической категорией является предикат, а его морфологическим ядром — глагол (при вербоцентрической концепции предложения). С этой точки зрения и выделяются следующие типы имен: Nomen agentis — например, деривативы на -тель, -щик (продуктивная модель), -ец; деадъективы на -ик; Nomen instrumenti (на -тель, -лка); Nomen loci (на


Каталог: ~discours -> images -> stories
stories -> Программа модульного курса "Парадигма памяти" в пространстве современного социально-гуманитарного знания
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: «за» и «против»
stories -> Гипотеза лигвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> В. Красных. № Гипотеза лингвистической относительности
stories -> Ю. М. Лотман семиосфера Культура и взрыв Внутри мыслящих миров Статьи Исследования Заметки Санкт-Петербург «Искусство-спб»
stories -> Учебно-методическое объединение по классическому университетскому образованию


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница