Абстрактного имени Москва 1997 ббк 81


К.Г. Юнг § 1. Концепт и его структура



страница13/20
Дата01.02.2018
Размер4.94 Mb.
ТипКнига
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   20
К.Г. Юнг

§ 1. Концепт и его структура

Главная особенность абстрактного имени, заключающего в себе невидимый, умопостигаемый, интеллигибельный мир, состоит, как уже отмечалось, в том, что инвариантное, общее для всех носителей русского языка содержание значительно меньше его вариативной части, производной от опыта личности. В лексикографической практике эта особенность проявляется в разнообразии дефиниций. В дискурсе — в самом факте их существования.

Как писал Р.Якобсон, “семантический анализ языка может многое почерпнуть из исследований метаязыковых сообщений, которым до последнего времени* практически не уделялось внимания”655. Во второй главе первой части был предложен анализ связи такой синтаксической формы представления абстрактного имени, как “уравновешивающая пропозиция” (Р.Якобсон) или в “интер­претирующих речевых актах” (И.М.Кобозева, Н.И.Лауфер), с его глубинными семантическими особенностями, а также с отношением к АИ рациональной (логической) сферы сознания. “Уравновешивающие пропозиции” возникают в результате реакции говорящих на свой собственный язык и являются формой выражения “метаязыковых операций” (Р.Якобсон). “Такие пропозиции применяются всякий раз, когда возникает сомнение в том, что оба собеседника используют один и тот же языковой код”656.

Абстрактное имя, будучи понимаемым и интерпретируемым, оказывается неиссякаемым источником таких сомнений как в обыденном сознании, так и в научном. Метатекстовые определения, вводящие абстрактное имя в текст, свидетельствуют, во-первых, о том, что говорящий исходит из пресуппозиции нетождественности своего видения данной абстрактной сущности семантическому инварианту, а во-вторых, — о рациональной ориентированности сознания. Но рациональный подход к абстрактному имени, явленный в словарных и текстовых дефинициях, не может опираться на эмпирическое знание, проверяемое логическим соотнесением выявленных семантических показателей с объективно существующими свойствами вещей. Он опирается на интуицию носителей языка.

В данной главе нас интересуют те содержательные фрагменты абстрактного имени, о которых знает интуиция и которые она выводит на поверхность сознания через языковое знание, то есть через сочетаемость имени.

Имена, вызванные к жизни потребностями разума, оказываются знаками интуитивного знания. Говорящий владеет этими знаками бессознательно, в силу своей причастности к определенному языковому коллективу. Для него значение слова не что иное, как его употребление. Однако когнитивный подход к языку предопределен направленностью сознания (его интенциональностью) на те фрагменты действительности, которые стоят за именами и специфика которых обусловливает функционирование имен.

В основе отношения носителя языка к абстрактному имени лежат те представления о стоящей за ним абстрактной сущности, которые сложились в данной культуре и переданы традицией, в частности и через язык. Поэтому дискурсивное мышление отступает в этом случае перед мышлением недискурсивным — образным, чувственным. Ко всем без исключения абстрактным субстантивам применимо рассуждение Аврелия Августина о времени: "Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время: если бы я захотел объяснить спрашивающему — нет, не знаю"657.

Êàê îòìå÷àåò Þ.Í.Êàðàóëîâ, “àáñîëþòíî âñå èññëåäîâàòü íåëüçÿ, è â íàøå âðåìÿ... çà÷àñòóþ áîëåå íóæíûì è âàæíûì áûâàåò îòâåò íà âîïðîñ "äëÿ ÷åãî ýòî? "”658. Êîíöåïòóàëüíûé àíàëèç ñòàâèò âîïðîñ ïî-èíîìó: “Êàêîâî ïðåäñòàâëåíèå íîñèòåëåé ÿçûêà î ñòîÿùåì çà àáñòðàêòíûì èìåíåì èäåàëüíîì îáúåêòå (àðòåôàêòå)?”  ëþáîé êàòåãîðèè, ïèñàë À.Ô.Ëîñåâ, ìîæíî âèäåòü “òîëüêî òî, êàê îíà ïðèìåíÿåòñÿ äëÿ îáûäåííîé èëè íàó÷íîé ïðàêòèêè ìûñëè, è áîëüøå íè÷åãî. È ìîæíî çàäàâàòüñÿ âîïðîñîì î ñàìîé ýòîé êàòåãîðèè, âíèêàÿ â åå ñìûñë è àíàëèçèðóÿ òó åå ñîáñòâåííóþ æèçíü, êîòîðàÿ íå âèäíà ïðè óòèëèòàðíûõ ïîäõîäàõ”659. Ïðåäñòàâëÿåòñÿ, ÷òî êîíöåïòóàëüíûé àíàëèç êàê ìåíåå óòèëèòàðíûé ïîçâîëÿåò îñóùåñòâèòüñÿ áîëåå ôèëîëîãè÷åñêîìó ïîäõîäó ê àíàëèçó àáñòðàêòíûõ èìåí-èíòóèöèé, òàê êàê ïðåñëåäóåò ãåðìåíåâòè÷åñêóþ öåëü: ïîçíàíèå è ïîíèìàíèå ñòîÿùåãî çà àáñòðàêòíûì èìåíåì ôðàãìåíòà èäåàëüíîé äåéñòâèòåëüíîñòè è â êîíå÷íîì ñ÷åòå — ñàìîãî ÿçûêîâîãî ñîçíàíèÿ*.

“Языковое знание”, как было показано в соответствующей главе, раскрывает те представления о времени, судьбе, совести, власти, свободе, мысли и подобном, которые сложились в культуре и отражены в языке в первую очередь через несвободную сочетаемость имен время, судьба, совесть, власть, свобода, мысль. Частеречная принадлежность этих слов, как мы уже говорили, свидетельствует, что явления, стоящие за ними, имеют характер субстанции, то есть того, что существует в себе и благодаря себе как носитель свойства, признака, состояния, действия.

Рассуждая о различиях существительного и прилагательного, А.М.Пешковский писал, что "в слове снег выражена определенная сумма признаков, из которых ни один не назван"660. Но семантические признаки слова снег отражают чувственно постигаемые (верифицируемые) свойства предмета видимого мира, тогда как за собственно абстрактными субстантивами стоит мир метафизический, а за всеми абстрактными именами — мир невидимый. А поскольку явления этого мира постигаются интуицией и интеллектом, постольку "сумма признаков", составляющих содержание абстрактного имени, в каждом случае уникальна. При этом сами признаки не являются компонентами привычного для науки абстрактного метаязыка, подводящими вид под род. В подобных случаях традиционный метод "препарирования" семантики слова — компонентный анализ, инструмент ratio — уступает место концептуальному анализу, формализующему то, что знает интуиция, что существует в коллективном бессознательном и выражается языком в действии (речью). Как писал П.Валери, "речь заставит мол тянуться, гору — возноситься и статую — выситься"661. Именно так и происходит в действительном функционировании языка: Промелькнуло лето, протащилась скучная осень (А.Гончаров. Обыкновенная история).

Термин "концепт" в лингвистике старый и в то же время новый. Ещё недавно он воспринимался как абсолютно эквивалентный термину "понятие"662. В последние годы наметилось сущностное размежевание этих терминов663 на фоне их неисчезающей дублетности664. Поиски за термином "концепт" зоны особой референции, отличной от других зон, приводят к закреплению за ним и совершенно особого содержания. Р.М.Фрумкина считает первой на этом пути А.Вежбицкую, определившую "концепт" как “объект из мира "Идеальное"”, имеющий имя и отражающий определенные культурно-обусловленные представления человека о мире "Действитель­ность"665.

Представления культуры выражаются в первую очередь языком, воплотившим в себе опыт поколений. Как отмечает В.Н.Телия, “номинативная парадигма изучения связанного значения обусловлена непосредственным обращением к знанию свойств объекта, обозначаемого опорным наименованием”666. Это русский язык знает, что обстоятельства складываются, события разворачиваются, а фактами располагают, что ссора и конфликт вспыхивают, а угроза нарастает и нависает. И то, что объяснялось узусом, составляет теперь материал, осмысление которого позволяет моделировать фрагменты картины мира, запечатлевшей его чувственное, образное восприятие совокупным носителем языка.

Концепт имени охватывает языковое преломление всех видов знания о явлении, стоящем за ним, — знание эмпирическое, знание по мнению, знание по доверию, знание по вере, то есть всё то, что "подведено под один знак и предопределяет бытие знака как известной когнитивной структуры"667, а также составляет объем и содержание языкового знания.

Основа понятия — логическая, рациональная и в том случае, если оно научное, и в том случае, если оно наивное. При этом содержание научного понятия расширяется за счёт включения тех свойств явления, которые открылись научному знанию. Содержание наивного понятия (языкового) более константно, чем содержание понятия научного, и может быть определено как сумма лингвистически релевантных признаков, способных дифференцировать имена и соответственно классы явлений, стоящих за именами.

Основа концепта — сублогическая. Содержание концепта включает в себя содержание наивного понятия, но не исчерпывается им, поскольку охватывает всё множество прагматических элементов имени, проявляющихся в его сочетаемости. А сочетаемость имени отражает и логические, рациональные связи его десигната (денотата) с другими, и алогичные, иррациональные, отражающие эмоционально-оценочное восприятие мира человеком.

Абстрактные имена, заключающие в себе метафизические понятия, относятся к мифологемам — представлениям воображения, ассоциативным по своей природе. При этом не ассоциации слова возникают на основе его сочетаемости (это вторичные ассоциации), а несвободная сочетаемость слова обусловлена его ассоциативным потенциалом. Именно она и есть внешнее, поверхностное проявление глубинных ассоциативных контуров имени. Через сочетаемость осуществляется символизация умопостигаемой (абстрактной, отвлеченной) сущности, стоящей за абстрактным именем: проблему ставят, а приговор выносят; интриги плетут, а козни строят; события разворачиваются, а обстоятельства складываются. Концепт имени может быть не тождественен не только в разных языках, но и у разных носителей одного языка, поскольку зависит от мировидения говорящих. Одна и та же область представлений "по-иному членится холодным аналитическим рассудком, нежели творческой фантазией создателей языка"668. Такие феномены, как свобода, вера, власть, судьба, предстают перед нами в самых разнообразных обличиях, выявить которые оказывается возможным лишь исходя из анализа предикативной сочетаемости имени.

Задолго до Дж.Лакоффа669 и В.А.Успенского670 А.М.Пешков­ский обратил внимание на персонификацию отвлеченных понятий, невидимых предметов, состоящую в том, что их имена ведут себя в тексте как имена живых существ: болезнь можно вогнать и выгнать, ее можно напустить; совесть заедает человека, а беда ходит671. Еще раньше, в работе 1877 года, Вл.Соловьев такие слова, как мысль, ощущение, назвал "образами бытия личности", "предикатами", которые только грамматически суть субъекты672. “Вербальные представления непосредственно не наблюдаемой деятельности ума или "души", этических и моральных канонов, социальных акций... — все виды деятельности языковое сознание стремится запечатлеть как своего рода константы”673, — считает В. Телия.

Оторвавшись от своего истинного хозяина ("Я", личности), умопостигаемые сущности, экзистенциально значимые смыслы, облаченные в абстрактные имена, обрастают, подобно носу майора Ковалева, знаками собственной независимости и самостоятельности (субстанциональности) — предикатами. Эти вторичные предикаты (предикаты предикатов*), сочетаясь в связанном значении с ключевым абстрактным именем, раскрывают представления сознания о стоящей за ним сущности через ее воплощения, опредмечивания. Именно "предикаты сущего", отражающие модусы его бытия, позволяют извлечь информацию о том, как проявляет себя сущее, и на основе анализа этих проявлений попытаться ответить на самый сложный гносеологический вопрос "Что оно такое?"

Концептуальный анализ З.Вендлер связывал с "дескрип­тивной метафизикой"674, то есть с описанием умопостигаемого мира, невидимого, но нареченного. Предлагаемый метод концептуального анализа абстрактного имени базируется на буквальном прочтении в первую очередь узуально сочетающихся с ним глаголов физического действия, несущих информацию о классе явлений, которым этот акциональный признак присущ (сравни: перемещаться — ковылять, порхать; подниматься — карабкаться, вспорхнуть). Подобные глаголы являются лексическими функциями определённых аргументов и именно по этой причине передают информацию об их именах. Такие глаголы присоединяются к именам "физических предметов, которые обычно (usual) принимают участие в данной ситуации на правах ее i-го актанта"675. По терминологии Ю.Д.Апресяна, эти имена являются "субстантивными лексическими параметрами"676 — типовыми названиями главного участника ситуации, инструмента, места и т.д. В сочетаниях абстрактного имени с вторичными предикатами они представлены имплицитно.

В качестве наглядной иллюстрации применения метода концептуального анализа может послужить окказиональная сочетаемость глагола вспорхнуть, содержащего в себе информацию о типовом названии агенса действия (resp. типовом носителе данного акционального признака — прототипическом агенсе). В контексте Мой голос вспорхнул (Б.Ахмадулина) эта информация не исчезает, не зачеркивается. Происходит уподобление эксплицитного субъекта действия (агенса "голос") имплицитному ("птица"). Процедура уподобления совершается слушающим, интерпретатором контекста (текста). Для говорящего глубинная, бессознательная проекция голоса на птицу (бабочку) обусловливает выбор глагола вспорхнуть в качестве его предиката. Совпадение ассоциаций, выводимых слушающим из контекста (текста), с глубинными ассоциациями говорящего, порождающего текст, обусловливает их взаимопонимание.

Выстраиваемая говорящим сочетаемость имени предопределяется его глубинным ассоциативным потенциалом, который и раскрывается исследователем, моделирующим внерациональную, сублогическую основу языкового сознания. Через сочетания абстрактного имени с вторичными предикатами умопостигаемая сущность обнаруживает присущие ей ассоциативные связи со стандартными, эталонными прототипами имен субъектов этих предикатов. Но эти связи представлены имплицитно, а потому выводятся, восстанавливаются исследователем. Утверждение, что "ассоциации возникают на основе сочетаемости слова"677, представляется односторонним, поскольку отражает позицию слушающего, тогда как началом всех начал в языковой деятельности является говорящий, порождающий сочетания слов на основе ассоциаций.

Проекции умопостигаемой (абстрактной) сущности на эмпирически постигаемые (видимые) явления раскрываются через глагольную сочетаемость абстрактного имени, а на эмпирически постигаемые свойства — через атрибутивную. Так, из контекста Вкушая минуту радости, он знал, что ее надо выкупить страданием (А.Гончаров. Обыкновенная история) выводится представление повествователя о том, что радость как возможное состояние человека наполняет минуту, “порцию” этого вещества, что это товар, а страдания — плата за него, денежный эквивалент. "Гастрономичес­кий" код передачи информации о невидимых вещах, процессах и свойствах очень древний: И я пошел к Ангелу и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед (Откровение Иоанна Богослова. Х, 9). “Глотают” обиду, слова, власть. Что касается феномена власти, то в ставшем привычным сочетании узурпация власти проглядывает через этимологию отглагольного субстантива тот же код: латинское слово usurpatio — дериват глагола utor, usus sum, одно из значений которого — ‘потреблять, питаться’. Свободу вкушают. Время же, напротив, само обладает способностью пожирать: Жуковский, время все проглотит, тебя, меня и славы дым (К.Батюшков).

Абстрактные имена через сочетаемость представляют стоящую за ними сущность и как активный субъект действия, агенс (чаще всего в акте персонификации), и как объект воздействия, пациенс (в акте реификации, или овеществления).

Концепт имени свобода еще более сложен и противоречив678, чем понятие, составляющее его логическое ядро. Философское определение свободы как способности человека к активной деятельности в соответствии со своими интересами для достижения поставленных целей сводимо к простой модели: свобода от и свобода для (Э.Фромм679), энантиосемичной для русскоязычного сознания. Именно свобода от представлена в уже приводившихся контекстах Мы оказались раздавлены обрушившейся на нас свободой и Люди на свалке свободы. Эти контексты раскрывают и гештальты концепта (свобода — катастрофа; организм, отходы жизнедеятельности которого — люди), и негативное отношение говорящего к тем социальным отношениям, которые стоят за именем свобода: цена свободы, крайности свободы, свобода безысходности, на него возложена свобода (Л.Баткин), вчерашний раб, уставший от свободы (М.Волошин). Все эти контексты имплицируют гештальты концепта СВОБОДА — товар, мировоззрение, тупик, обязанность, труд. Контекст дышать воздухом свободы позволяет вывести гештальт атмосфера.

Совершенно иной контур имеет концепт власть. Рассмотрим контекст, где власть — агенс действия: Как уродует, корежит власть людей (М.Плисецкая), откуда следует, что власть меняет человека, но подобно хирургу-злодею. Контексты, где власть — объект: Разборки происходят наверху, где делят власть и деньги (АиФ № 52, 1994); ...традиция пренебрежения к власти предыдущей: ее сдувают, как пушинку с рукава (МН № 24, 1993). Другие сочетания, извлеченные из контекстов, дают следующие гештальты: власть — игра (играют во власть — НГ 26.11.94), веревка (связанные властью — НГ 30.12.94), еда (вкусить власти, они пробуют власть — ТВ 14.10.94, взять власти столько, сколько можно проглотить). Сочетания путаться с властью и вляпаться во власть (Е.Евтушенко) эксплицируют негативное отношение к власти через стилистически маркированные глаголы, а последнее недвусмысленно представляет легко раскрываемый гештальт, знак случайно возникших обстоятельств, жертвой которых стал человек.

Пространственное представление о власти дает сочетание имени с предлогами у, при, вокруг, различие между которыми состоит в степени близости кого-либо к власти, а ландшафтное — сочетание Олимп власти. Интересно сочетание мираж власти: Власть тоже не более чем мираж (НГ 20.08.94). В.В.Виноградов, рассматривая сочетание мираж славы, писал, что “слово "мираж", превращаясь из термина известного оптического явления в метафорическое обозначение обманчивого призрака, иллюзии... теряет абсолютивное употребление... становится качественным определением”680.

Некоторые из рассмотренных контекстов сочетания имени власть реализуют метонимическое значение имени: ‘власти, люди, наделенные определенными полномочиями, определяющими широкую свободу их действий’. Это значение реализовано в таком, например, сочетании, как зыбкость власти, откуда следует, что конкретные носители власти не вечны. В сочетании кормушка власти выражено негативное отношение языкового сознания к привилегиям, которые имеют люди, находящиеся у власти. Сама же власть как существующая в обществе форма отношений мыслится непреходящей, что раскрывает сочетание незыблемость власти.

Абстрактная сущность (власть и другие, например, смерть, любовь) обрастает предикатами в результате эллипсиса конструкций, через концентрацию содержания, поскольку “образ дает нам только возможность замещать массу разнообразных мыслей относительно небольшими умственными величинами”681. Из стяжения содержания вырастают многие сочетания абстрактного имени с вторичными предикатами. Например, из контекста Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в бою. Вот и сейчас надо мною она кружится (Песня) выводится вторичный предикат кружится имени смерть. Однако речь идет о пулях, которые носятся повсюду вокруг наблюдателя. Но пули и смерть связаны между собою причинно-следственными отношениями, то есть метонимически. Мифологизация смерти в этом контексте осуществляется за счет семантического стяжения. Образы как результат сгущения содержания подтверждают высказанную Р.Якобсоном мысль о том, что “поэзия налагает сходство на смежность”682. Ср. также: Три одиночества тянутся друг к другу (НГ 24.07.96). В этом контексте целое (человек как носитель состояния и социальных отношений) обозначено именем части — состояния.

Логический предикат мысль, став грамматическим субъектом высказывания, принимает грамматические предикаты, выраженные глаголами, имплицирующими различные гештальты, наиболее частотным из которых является гештальт мысли — живое существо, человек: Мысль нельзя подумать, она рождается из душевного потрясения (М.Мамардашвили. Беседы о мышлении); Между прочими, вскакивавшими в его голову мыслями, И хоть за многое цеплялась его беспокойная мысль, Мысли толпились (Ф.До­стоевский. Вечный муж); Мысль засела на одном месте (А.Чехов. Хорошие люди). Из следующих контекстов и отдельных сочетаний выводятся другие гештальты: Могучая мысль, проникающая общественное явление до дна (А.Платонов. Размышления читателя) мысль — луч; Мысль намывала себе опору (Л.Баткин. Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности) мысль — вода (тот же гештальт в сочетаниях поток мыслей, мысли хлынули); В уме его наклевывалась одна милая мысль (Ф.Достоевский. Вечный муж) мысль — насыщающаяся птица. Сочетания мысль точит (ЛГ № 23, 1986), кружево мыслительных конструкций, нить мысли (НГ 26.11.94), попасть на мысль, мысль обрастает корой (Н.Бердяев. Самопознание) позволяют вывести следующий ряд гештальтов: мысль — точильный камень, ткань, место в пространстве, дерево683.

В. фон Гумбольдт писал, что "невозможно представить подлинный смысл, совокупность всех объединенных признаков слова (обозначающего внефизические предметы. — Л.Ч.) как определенную и завершенную величину"684. Концепт проницаем, поскольку проницаемо ассоциативное поле и поскольку нет пределов познанию мира. А познание мира и понимание текста ассоциативны по своей природе. "То, что ни на что не похоже, не существует", — писал П.Валери685. Ему же принадлежит термин "чувство аналогии", расширяющий перечень уже известных науке чувств.

Сочетаемость имени, таким образом, есть внешнее, поверхностное проявление его глубинных ассоциативных контуров, складывающихся из имплицитных субстантивных лексических параметров. Такие параметры могут быть названы гештальтами абстрактного имени. Выявление гештальтов — тактика концептуального анализа абстрактного имени. Стратегия его — в описании структуры языкового знания, то есть представлений носителей языка, скрытых в имени и раскрывающихся в его сочетаемости, в обнаружении "образов содержания знака"686.

Термин "гештальт", заимствованный из немецкого языка (Gestalt), так же многозначен, как и его русский эквивалент — термин "образ". Использование обоих терминов целесообразно только в случае их семантического размежевания, а оно представляется оправданным, если сузить значение термина "гештальт" до требуемого: импликатуры предикативно-атрибутивной сочетаемости абстрактного имени как пребывающие в сознании (скрытые) проекции абстрактной сущности на конкретное явление.

Гештальт выводится из буквального прочтения глагола (или имени), употребленного в сочетании с абстрактным именем в переносном значении, и связывает два явления (конкретное и абстрактное) по одному основанию, эксплицированному акциональному признаку. Основание вербализованных ассоциаций и есть основание смысла словосочетания. Существенное отличие образа от гештальта состоит в следующем.

Языковой образ возникает при одновременном видении двух явлений, которое может создаваться как соединением двух имен в одной номинации (кружево листьев, стена равнодушия), так и соединением имени с глаголом в переносном значении, то есть в предикации (В траве змеился шланг). В обоих случаях сопряженные имена соотнесены с видимой частью внеязыковой действительности. Иное дело соединение субстантива и глагола в таком предложении, как Клевета к нему не прилипает, где одновременное видение двух явлений опосредуется предикатом, который мыслится как общий им. Фокус метафоры спрятан в глаголе. Это и есть гештальт.

При соединении двух имен и в генитивной метафоре (кружево листьев), и в метафорической дефиниции (луна — одуванчик) одно из них употреблено референтно, а второе — нереферентно. Однако если в синтетическом суждении (а именно оно синтаксическая база метафорической дефиниции) нереферентное употребление имени явно обусловлено его позицией в предложении, позицией предиката (по В.В.Виноградову, имя выполняет в этом случае вторичную функцию характеризации в отличие от первичной для него функции номинации), то в генитивной метафоре дело осложняется тем, что функция словосочетания (и в частности, генитивного) номинативная: лист бумаги, листья деревьев. В метафорическом субстантивном сочетании собственно номинативную (референтную) функцию выполняет основной субъект метафоры — имя листья, тогда как имя кружево вводит свойство (resp. свойства) референта имени листья, что и служит логическим основанием видеть в генитивной метафоре и номинацию, и предикацию. Однако свойство это, будучи основанием метафоры как манифестации воспринятого сознанием "сходства несходного", "общего в частном", представлено имплицитно. Поэтому предикат подобного рода и был назван "скрытым".

В сочетании абстрактного имени с глаголом физического действия (или любым другим, обозначающим эмпирически воспринимаемое действие) предикат открыт, эксплицирован, тогда как скрыт гештальт — имя того явления мира, лик (или личину, маску) которого приняла абстрактная сущность, в которое она во-плотилась. В генитивной метафоре эксплицитный гештальт вводит имплицитно представленное основание метафорической номинации — общее свойство двух явлений, открывшееся сознанию. В глагольной метафоре эксплицирован предикат, обозначающий то свойство по действию, которое видится общим двум явлениям: конкретному и, коннотативно, умопостигаемому, или абстрактному. Гештальт в этом случае "скрытый", он импликатура глагольной сочетаемости имени: клевета — грязь, поскольку клевета как вербализованный продукт социальных отношений, по представлению носителей русского языка, обладает той же способностью, что и весьма осязаемая субстанция под именем грязь, — прилипать. Судьба обокрала: прототипический агенс глагола обокрастьвор. В этом сочетании он представлен имплицитно и выводится как гештальт имени судьба.

В сочетании ухабы судьбы есть имплицитная сема ‘дорога’. Статус этой семы по отношению к именам ухабы и судьба различен: для первого — она семантическая, поскольку отражает естественные связи реальных объектов действительности и репрезентирует партонимические отношения (части и целого, целого и его формы), а для второго — коннотативная, прагматическая, поскольку отражает представления носителей языка об одной из форм существования судьбы в мире действительном, но идеальном — “ирреальной реальности”. Такой компонент содержания абстрактного имени мифологичен, но именно он обеспечивает семантическое согласование двух имен в словосочетании ухабы судьбы — реалии русского дискурса, и именно он является основанием смысла словосочетания, на которое наслаиваются другие смыслы, в частности коннотативная сема имени ухабы — ‘трудность преодоления дороги’.

Смысл анализируемого метафорического сочетания выводится из гештальта метафоризируемого имени (основного субъекта метафоры — судьба) и метафоризатора (ухабы) и может быть проинтерпретирован как ‘трудность преодоления объективно возникающих в жизни человека препятствий’. Совсем иной смысл выводится из сочетания повороты судьбы, имеющего в основании ту же имплицитную сему ‘дорога’, а именно: ‘резкое изменение жизненных обстоятельств’. И в том и в другом случае судьба принимает "обличье" дороги, а имена ухаб и поворот, выполняющие в именном метафорическом сочетании функцию вспомогательного субъекта, фокуса метафоры687, его варьируют.

Как пишет В.Н.Телия, “связанное значение основано на импликативно-выводном знании, извлекаемом из структуры фрейма опорного наименования”688. Из ее примера следует, что связанное значение (‘суть’) конкретного имени зерно в сочетании зерно истины основано на знании, извлекаемом из имени истина. Это верно. Но, во-первых, следует уточнить, что переносное значение имени зерно обусловлено нашим рациональным представлением об истине как об адекватном отражении действительности в сознании человека, однако это представление не единственное. Так что связанное значение одного из элементов сочетания основано на представлении о фрагменте действительности, стоящем за абстрактным именем (опорным наименованием). Во-вторых, из этого же сочетания можно извлечь и другую информацию, а именно представление русскоязычного сознания, обусловившее прагматическое согласование этих имен в одной номинации. Это мифологическое представление об истине как о возделываемой культуре, злаке, а не диком растении. В одной номинации конкретное имя в связанном переносном значении одухотворяется, а абстрактное имя, не меняя значения, опредмечивается. Но вряд ли такая вещная коннотация возможна в другом сочетании абстрактного имени истина. Трудно поэтому согласиться с утверждением В.Н.Телия, что у связанного значения слова зерно в этом сочетании “свободный по значению партнер”689. Все вещные коннотации абстрактного имени контекстно зависимы. Поэтому можно говорить о семантически свободном, но прагматически зависимом модусе значения абстрактного слова. Если справедливо, что коннотативные признаки способны “регламентировать сочетаемость слов”690, то справедливо и то, что вещные коннотации абстрактного имени могут реализоваться только в разных контекстах, но в определенных, а не любых.

Сочетания типа вести борьбу, дружбу В.Г.Гак определил как “фиксированные”691, а сочетаемость компонентов в них — как “прихотливую”, но характеризующуюся взаимозависимостью. Можно сказать, что синтагмемой692 (связующим компонентом) фиксированных сочетаний является прагматическая взаимозависимость его компонентов. Более точным представляется определение опорного абстрактного имени и его “сателлитов” термином В.Г.Гака “фразеологическая парадигма”693 (tomber dans le dsespoirвпасть в отчаяние).

В сочетании типа завязать дружбу глагол-сателлит выполняет, как полагает В.Г.Гак, роль аффикса, подобно функции словообразовательного компонента в словообразовательной парадигме. Но если глагол — аффикс, а имя — корень, то во фразеологической парадигме, аналоге производного слова, это корень скорее связанный, чем свободный. Следует еще раз подчеркнуть, что вещные коннотации абстрактного имени предопределяют его сочетаемость и выводятся из нее. Через несвободную (фиксированную) сочетаемость абстрактного имени, через фразеологическую парадигму и, в частности, через “аффиксы” (слова с дескриптивным типом семантики в переносных значениях) абстрактного имени сознание мыслит умопостигаемое (возмож­ное) в его разных конкретных проявлениях, обличьях как действительное и как объект ментальных действий.

Л.В.Щерба писал: “Формами следует… почитать такие сочетания слов, которые, выражая оттенок одного основного понятия, являются несвободными, то есть в которых непременная часть сочетания, выражающая оттенок, употреблена не в свободном значении”694. Применяя это положение к квалификации фразеологической парадигмы абстрактного имени, мы можем констатировать, что эта парадигма объединяет формы самого себя — абстрактного имени, которое при этом остается семантически свободным, но прагматически зависимым и оттенки которого выражают слова в несвободных значениях. Чем лучше будут изучены эти формы, тем глубже сознание проникнет само в себя, тем точнее будет представлена языковая картина данного мира.

”Термин "гештальт", как следует из сказанного, не дублет термина "образ". Из предлагаемых Дж.Лакоффом определений лингвистических гештальтов наиболее удачным представляется следующее: "способ соотнесения значений с поверхностными формами"695. Это не что иное, как способ оязыковления смысла (спонтанно — для говорящего) и осмысления языковой формы (интуитив­но-рационально — для слушающего). Предложенное Дж.Лакоф­фом понимание гештальта корреспондирует с внутренней формой языковых выражений (но не эксплицитной, а имплицитной), с мотивацией (в широком смысле слова).

Анализ гештальта позволяет выявить его существенные особенности:

1. Гештальт — импликатура глагольной (или именной) сочетаемости имени (Прочитать свою судьбу: СУДЬБА — Текст) в отличие от образа, который эксплицирован. Образ — сопряжение двух имен, представляющих основной и вспомогательный субъекты генитивной метафоры (стена дождя), что и обусловливает возможность видения одного явления через призму другого.

2. Гештальт — имплицитный вспомогательный субъект метафоры, выводимый из буквального прочтения глагола (или имени), сочетающегося с эксплицитным основным субъектом метафоры. В Прочитать свою судьбу судьба проецируются на текст, книгу, но выражается это не прямо, а опосредованно — через глагол прочитать (Ср.: Судьба — это книга, которую не всем дано прочитать). В сочетании зерно истины истина проецируется на культурное растение (злак), что выражается через партонимические отношения, в соответствии с которыми зерно — часть растения.

3. Гештальт — результат глубинного сопряжения гетерогенных сущностей — абстрактной и конкретной. Поэтому гештальт предопределяет сочетаемость абстрактного имени. Так как абстрактная сущность — конструкт невидимый, идеальный, она, принимая лики видимого, реально воспринимаемого, отождествляется с ним. При этом эксплицированное общее свойство абстрактного и конкретного — основание имплицитной метафоры (Их судьбы переплелись, спутались, где СУДЬБА — Нить). Но абстрактному это свойство приписано языком, оно по отношению к абстрактному мифологично, тогда как для конкретного оно семантично, поскольку является реально существующим, постигаемым эмпирически. Что же касается сопряжения двух конкретных имен в одной номинации (паутина струн, кружево листьев), создающих образную метафору, образ, то основание его представлено имплицитно. При этом актуализованы не все свойства метафоризатора (паутина, кружево), а лишь те, которые пропущены таксономическими признаками денотата метафоризируемого имени (основного субъекта метафоры).

4. Гештальт целостен как импликатура, поскольку только одно из свойств объекта, стоящего за ним, эксплицировано в акциональном признаке — основании имплицитной метафоры.

Если о гештальте говорить метафорически, то он та маска, которую язык надевает на абстрактное понятие. Маска может меняться. Но она предопределяет сочетаемость имени основного субъекта метафоры (за которым стоит метафоризуемая сущность) и вспомогательного (метафоризатора).

Итак, гештальты, составляющие концепт абстрактного имени, суть импликатуры его предикативной сочетаемости (включая и “скрытые предикаты”). Отдельное слово вне направляющего контекста может быть легко воспринято слушающим, поскольку он вложит в него какой угодно из присущих ему в языке (или моментально ассоциированных) смыслов. Но смысл целого словосочетания не складывается, если слушающий не нашел основания связи слов (“синтагмемы”), не обнаружив основания связи явлений. Концептуальный анализ, охватывающий сочетаемость имени в качестве исходного объекта, результатом имеет его гештальтную структуру, корреспондирующую, как показывают исследования696, со структурой ассоциативного поля. Реконструируемый концепт абстрактного имени в более широком контексте может рассматриваться как одно из средств формализации его ассоциативного поля, а гештальтная структура — как аналог иерархии ассоциатов.

Перспективой анализа фразеологических парадигм абстрактных имен может быть установление их гештальтов и образов, которые послужат инструментом измерения абстрактных сущностей и обеспечат возможность их внутри- и межъязыкового сопоставления. Опыта составления такого словаря нет, хотя есть некоторые аналоги. В словаре U.Lacroix697 абстрактные субстантивы, например имя la conscience (совесть, сознание), даны в окружении глаголов в фигуративном значении, о чем заявлено в предисловии, а также прилагательных. Среди этого окружения обращают на себя внимание следующие слова: soulager (прямое значение ‘освободить от лишнего груза, разгрузить’), libérer (‘отпускать на свободу’), troubler (‘мутить’, ср. рус.: незамутненное сознание, но чистая совесть), écouter (‘слушать’, ср. рус.: прислушиваться к голосу совести, но не сознания), détruir (‘уничтожить, упразднить’), transiger (‘договариваться’, ср. рус.: сделка с собственной совестью). Во фрацузском дискурсе возможны контексты: La conscience résiste/capitule (‘совесть/созна­ние сопротивляется, обороняется/сдается, капитулирует’), из кото­рых выводится такой гештальт имени conscience, как крепость. Как видно из приведенных примеров, гештальты совести (сознания) в разных культурах больше расходятся, чем совпадают. Такой анализ абстрактного имени, но не просто по сочетаемости, а по результатам ее препарирования — гештальтам, то есть по “предметным, вещным” составляющим, откроет новые горизонты в изучении глубин национального сознания и особенностей менталитета.

§ 2. Имя СУДЬБА как объект
концептуального анализа

По данным частотного словаря под редакцией Л.Н.Засориной, из четырех интересующих нас в данном разделе субстантивов свобода, власть, мысль, судьба последний является наименее частотным (индекс 181), а наиболее частотный в этом ряду — мысль. Хотя мы и не ставили перед собой статистических задач, совершенно очевидно, что за те двадцать лет, что прошли с момента выхода словаря в свет, многие субстантивы поменяли индекс частотности. Наблюдения в течение последних шести лет за функционированием абстрактных имен в газетах и журналах, отводящих большое место материалам публицистического характера, философским размышлениям, статьям о культуре и искусстве (НГ, ЛГ, НМ, Ю), свидетельствуют о возросшей частотности имени судьба, что является знаком повышения интереса к самой идеи судьбы. При этом для когнитивной лингвистики важны и новые "знания" о старом объекте, которые высветил луч внимания современных носителей русского языка и которые отражены в окказионально принимаемых именем предикатах, и старые, закодированные в узуальной сочетаемости, то есть языковые знания в максимально полном объеме.

Понимание судьбы как высшей силы, предопределяющей жизнь человека и человечества, инвариантно лексикографическим интерпретациям слова судьба. Словарь В.И.Даля, помещая имя судьба в гнездо глагола судить, определяет судьбу как "неминучесть в быту земном".

Словарные дефиниции имени судьба показывают неоднозначность его понимания составителями словарей при попытке формализации обыденных представлений носителей русского языка. Причина в самом объекте, стоящем за словом судьба, понимание которого не опирается на эмпирическое знание. Признаки, составляющие сигнификат понятия (интенсионал), производны от традиционных представлений, сложившихся в русской культуре. “Ничто и никогда для него (индивида) не проходит даром: ни согласие с историей, ни сопротивление ей, ни активность, ни бездействие, ни желание "просто" остаться собой. Срабатывает обратная связь. В старину это называлось судьбой”698.

Прототип имени судьба существует в действительности так, как существует “черный монах” А.Чехова*, то есть как объект идеального, а не материального мира. Словом судьба человек оформил идею, воплотившую его реальную зависимость от внешних обстоятельств, и наделил ее сверхъестественной силой. В обыденном сознании эта идея обретает вид мифа, того, что принимается на веру, не требуя доказательств истинности.

Идея судьбы привлекала и продолжает привлекать к себе внимание представителей различных областей знания. Появление в последнее время ряда фундаментальных трудов, посвященных СУДЬБЕ (мифологеме, понятию, имени)699, высветило проблемы не только лингвистические, но и культурологические. Однако специфика ментального объекта, стоящего за именем судьба, состоит в том, что информация о нем не верифицируема, сам он исходно многомерен и допускает множество интерпретаций. Поэтому появляющиеся исследования оставляют свободным то пространство, в рамках которого могут ставиться новые вопросы и пересматриваться старые ответы.

Частеречная принадлежность слова судьба показывает, что явление, стоящее за ним, имеет характер субстанции, того, что существует в себе и благодаря себе как носитель свойства, признака, состояния, действия.

Множество "признаков" концепта СУДЬБА выявляется в его узуальной метафорической сочетаемости с предикатами. Вл.Соловьев писал, что "настоящий предмет философии есть сущее в его предикатах"700. Но это — и предмет лингвистики, в частности концептуального анализа абстрактного имени.

Методика гештальтного анализа уже была выше нами изложена. Следует, однако, еще раз подчеркнуть, что подобно тому, как из поверхностной сочетаемости лексических единиц обыденного языка выводятся их глубинные лексические функции — параметры701, становящиеся новым инструментом описания языка, из сочетаемости имени судьба ("языка судьбы") могут быть выведены глубинные проекции абстракции судьба на чувственно постигаемые элементы мира, то есть выявлена иррациональная, чувственная основа абстрактного имени, обеспечивающая ему место в языке-langue и жизнь в языке-parole. Как отмечают Дж.Лакофф и М.Джонсон, “коль скоро мы можем представить данные нашего опыта в виде предметов или веществ, мы можем ссылаться на них, объединять их в категории, классифицировать их и определять их количество, тем самым мы можем рассуждать о них”702.

Смысл метафорического словосочетания, порожденного абстрактным и конкретным именами, выводится из сложного семантического взаимодействия гештальтов метафоризуемого имени и метафоризатора. Прежде чем перейти к обобщению результатов анализа сочетаний имени судьба, еще раз обратимся к методике выделения гештальтов и установления смысла сочетания. Как мы уже говорили, сочетание ухабы судьбы имплицирует гештальт СУДЬБА — Дорога. Из взаимодействия коннотативных сем имени ухабы с гештальтом СУДЬБА — Дорога выявляется то основание, по которому имена ухабы и судьба оказались связаны в языковом сознании, что и породило генитивную метафору. Семантическое основание для сведения говорящим двух разных по типу слов в одной номинации раскрывается слушающим как ее смысл. Значение словосочетания ухабы судьбы можно уточнить, сравнивая с тем, что было предложено в предыдущем параграфе: ‘неожиданные трудности, препятствия, возникшие в жизни человека по воле высшей силы’. Основание вербализованных ассоциаций соотносимо со смыслом языкового выражения.

Гештальт СУДЬБА — Хозяйка выводится из сочетания раб судьбы. Основываясь на классификации типов лексико-семантических структур Ч.Филлмора, члены пары "раб-хозяин" можно отнести к конверсивам, семантическую основу которых составляют отношения противоположности двух единиц "в предикативной функции, принадлежащих к одному и тому же фрейму"703. В словах раб и хозяин эти отношения раскрываются как ‘необходимость покоряться’ и ‘возможность (свобода) покорять’. Противоположное отношение к покорности составляет базу ассоциации имен раб и судьба и их линеаризации в сочетании раб судьбы. Антонимичный гештальт СУДЬБА — Раба выводится из сочетания господин своей судьбы. Оба гештальта демонстрируют две способности судьбы, которые человек за нею признает: способность покорять человека (судьба как необходимость) и способность покоряться человеку (судьба как свобода). Однако первую способность судьба проявляет чаще, что служит основой для противопоставления судьбы и жизни: Или отказаться от жизни совсем, послушно принять судьбу, как она есть, раз и навсегда, задушить в себе все, отказавшись от всякого права действовать, жить и любить (Ф.Достоевский. Преступление и наказание); Судьба, которая не подвластна разуму и чувству древнего человека, придает окончательный рисунок жизни каждому человеку (А.А.Тахо-Годи. Судьба как эстетическая категория); Здесь хозяйка судьба. А жизнь — раба (Из разговора).

Инвариант двух гештальтов — языковой архетип. Концепт имени может быть представлен как в гештальтах (более наглядно), так и в архетипах (более абстрактно). Подобно тому, как компонентный анализ выделяет минимальные семантические составляющие имени, концептуальный анализ выявляет прагматические составляющие (прагматические множители) — гештальты, повторяющиеся в концептах разных имен и обусловливающие прагматическую форму абстрактного имени. Именно они могут служить средством описания абстрактных имен и их сопоставления между собой как в одном языке, так и в разных языках.

Исчислить все гештальты имени, свойственные языковому сознанию в целом, — вряд ли выполнимая задача. Она становится вполне реальной, если очертить некоторый массив культурно значимых текстов, где обнаруживаются как обыденные представления носителей языка о том или ином явлении, так и научные. Очевидно, что концепт имени должен структурироваться, моделироваться с опорой на обыденные представления носителей языка. В таком случае полученная модель концепта сможет служить фоном для анализа представлений научного, философского и поэтического (художест­венного) сознания, отражающих нетривиальный взгляд на вещи.

Обыденные представления носителей языка можно обнаружить не только в диалогах драматургических произведений или бытовых разговорах, но и в некоторых публицистических текстах (в частности, в газетных интервью и на телевидении, а также в статьях на "жизненно важные" темы). Предикаты (и атрибуты) имени судьба выбраны в основном из материалов "Независимой газеты", "Недели", "Собеседника", "Литературной газеты", "Комсомольской правды", "Правды", "Известий", "Огонька" за 1988 — 1995 гг. и из телевизионных передач и кинофильмов. Контексты употребления имени судьба, взятые из указанных источников, приведены в скобках. Они подтверждают правомерность выделения тех гештальтов, которые вынесены за скобку.

1. Персонификация судьбы


Каталог: ~discours -> images -> stories
stories -> Программа модульного курса "Парадигма памяти" в пространстве современного социально-гуманитарного знания
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: «за» и «против»
stories -> Гипотеза лигвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> В. Красных. № Гипотеза лингвистической относительности
stories -> Ю. М. Лотман семиосфера Культура и взрыв Внутри мыслящих миров Статьи Исследования Заметки Санкт-Петербург «Искусство-спб»
stories -> Учебно-методическое объединение по классическому университетскому образованию


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   20


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница