Абстрактного имени Москва 1997 ббк 81


Р.Якобсон § 1. Структура абстрактного имени в связи с типологией производных значений



страница11/20
Дата01.02.2018
Размер4.94 Mb.
ТипКнига
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   20
Р.Якобсон

§ 1. Структура абстрактного имени


в связи с типологией производных значений

Особенностью русского языка, как и других языков синтетического строя, является совмещение в одном слове двух разных типов значения — лексического и грамматического. Грамматическое значение всегда сопутствует лексическому, оформляя отраженное в слове внеязыковое содержание как субстанцию или признак. Одно из основных отличий грамматического значения от лексического состоит, как известно, в обязательности грамматического значения для всех слов данного класса. Грамматическое значение представляет собой такое присущее всем словам класса содержание, которое выражается набором регулярных грамматических форм — противопоставленных, повторяющихся.

Лексическое значение выражается словом в целом независимо от того, каким является слово с точки зрения его словообразовательной структуры, а предопределяется корневой морфемой, которую Ф.Ф.Фортунатов назвал “материальной принадлежностью слова”570.

Если корневую морфему рассматривать в ее формально-семантическом единстве, то повторяемость ее в словах в отличие от флексии невелика и ограничивается количеством дериватов одного словообразовательного гнезда. Если же принять во внимание решающую роль корневой морфемы в формировании “вещественного”, по выражению А.М.Пешковского, значения слова, а на лексическую единицу посмотреть как на целостную, самостоятельную сущность, то в содержании слова можно отметить такие элементы, которые, принадлежа одной единице, встречаются и во многих других словах данной языковой системы.

Изучение лексического содержания слова привело к созданию инструмента, с помощью которого содержание слова препарируется и без которого невозможно препарировать лексические значения. Этот инструмент — дифференциальный семантический признак.

В системе семантических лексических признаков дифференциальные признаки имеют особый статус, во-первых, в силу своей повторяемости. Компонентный анализ значения слов по сути и строится на повторяемости семантических элементов, которую сейчас нет смысла доказывать, а можно только иллюстрировать, поскольку для современного состояния семантической мысли это уже не теорема, а аксиома. В оппозиции страх — испуг, например, различительный семантический признак можно сформулировать как “продолжительность”. Этот же признак повторяется в качестве различителя и в паре канун — преддверие и, очевидно, может противопоставлять слова, которые обозначают явления, протекающие во времени, или отрезки времени. Повторяющимся является и признак “размер” (река — ручей, гора — пригорок), а наиболее универсальным, как показывают наблюдения, оказывается признак “интенсивность”, различающий градационные синонимы (поражение — разгром, скептик — циник, смелость — отвага). Во-вторых, дифференциальный семантический признак, по которому противопоставлены два слова, может выражаться в контексте. Синтагматической формой выражения градационных отношений лексических единиц является, например, союз-частица даже: С Артемием Павловичем он состоял как-то в дальней родне, хотя в ссоре и даже в тяжбе (Ф.Достоевский. Бесы), актуализирующая имплицитный “коммуникативно маркированный признак”571.

Однако еще не так давно сама возможность вычленения компонентов, элементов смысла вызывала сомнения. Так, А.М.Пешковский писал, что “если звуковую сторону слова... мы легко представляем себе дробящейся на отдельные звуки, слоги, а при случае и грамматические части, то расщепление значения слова на части представить себе довольно трудно”572. Трудность вычленения компонентов смысла слова связана с тем, что семантические компоненты лексического значения в отличие от грамматического не имеют специальных форм выражения в слове и не являются обязательными для всех слов класса, выделенного по грамматическим параметрам. Тем не менее два фактора — повторяемость семантических компонентов в парадигме и синтагматическая выраженность — представляются достаточными для того, чтобы можно было говорить о структурировании плана содержания лексических единиц, если под структурой понимать “совокупность устойчивых связей объекта, обеспечивающих его целостность и тождественность самому себе”573, а применительно к слову — совокупность системных семантических связей слова, выражающихся в семантических компонентах и обеспечивающих его семантическую индивидуальность. В дифференциальных семантических признаках, оппозитивных по своей природе, внеязыковое содержание выражается как системно обусловленное, языковое.

Э.Бенвенист отмечал: “Когда мы сводим языковую единицу к ее составляющим, то тем самым мы сводим ее к формальным элементам”574. Дифференциальный семантический признак и оказывается таким формальным элементом, который позволяет вычленить составляющие лексического значения, семы. Значение слова (или лексико-семантический вариант — ЛСВ, если слово многозначно) можно описать посредством системно значимых (дифференциальных) семантических признаков и представить его как набор дифференциальных, интегральных и потенциальных сем. Анализ семного состава лексического значения (или ЛСВ) позволяет моделировать парадигму значений как многозначного слова, так и разных, но семантически близких слов.

Если грамматические значения достаточно гомогенны по своим функциям (основная функция — строевая), то лексические значения функционально и структурно неоднородны. Интенсивное исследование этой неоднородности привело не только к установлению типов лексических значений, но и к выявлению на этой базе типов лексических знаков, а также к определению взаимосвязи типа лексического значения и той семантико-синтаксической функции, которую слово способно выполнять.

Выделяя основное номинативное свободное лексическое значение слова (прямое), В.В.Виноградов писал, что “у слова может быть несколько свободных значений, в которых непосредственно отражаются разные предметы и явления действительности”575 (шапка — 'головной убор' и 'заголовок'). По отношению к основному номинативному значению все другие свободные значения этого слова, если между ними существует хоть какая-то семантическая связь, называются В.В.Виноградовым номинативно-производными. Если же такая связь отсутствует, то эти значения принадлежат разным словам — омонимам.

Выделение производного значения в качестве особого типа лексического значения нуждается, на наш взгляд, если не в пересмотре, то по крайней мере в уточнении объема понятия самого термина. В связи с этим возникает три вопроса: 1) всегда ли фиксируемое при употреблении слова значение является фактом языка, и каким требованиям оно должно удовлетворять, чтобы считаться им, 2) какова та степень семантической близости свободных лексических значений, которая определяет семантическое тождество слова, и 3) как следует понимать производность лексического значения в синхронном плане.

Известно, что в русском языке слова, обозначающие различные виды помещений, зданий (замкнутого пространства), могут обозначать и находящихся в них людей. Насколько правомерно в этом случае выделение у слов данной семантической группы в качестве самостоятельного индивидуального (лексического) значения 'люди, находящиеся в помещении'? Кроме того, что это значение задается формулой “слова, обозначающие различные виды помещений, в которых обычно находятся люди, могут называть находящихся в них людей”, оно требует определенной семантико-синтаксической конструкции. Это, как правило, местоимение весь/вся, все + глаголы, содержащие в своем значении сему 'живое существо', то есть глаголы чувственного восприятия (видеть, слышать), устной речи (говорить, петь, молчать) и др. Такое употребление — результат ассимиляции слова контекстом: в глаголах присутствует сема лица 'человек', а в существительных, обозначающих различные виды помещений, эта сема потенциальна (аудитория — 'помещение для лекций', а лекции слушают люди; стадион — 'площадка для спортивных состязаний', а в состязании участвуют люди). Слова, обозначающие открытое (незамкнутое) пространство, могут называть находящихся на этом пространстве людей в сочетании с теми же глаголами, если место нахождения является привычным для людей: Весь берег только об этом и говорил. Об этом знал весь остров (деревня, город).

Слова, обозначающие различные виды помещений, могут именовать не только людей, но и любых обитателей этих пространств, например: Весь зоопарк рычал (крякал, скулил, кричал); Весь курятник закудахтал (переполошился); К вечеру зоопарк притих. Что касается семы 'животное', то она входит в качестве дифференциальной в состав лексического значения слов, обозначающих помещение для животных: курятник — 'помещение для кур', зоопарк — 'место, где содержатся для показа животные', причем такое помещение, в котором животные находятся постоянно, “прописаны”.

В результате семантического согласования потенциальной семы 'человек' или дифференциальной семы 'животное' существительных, обозначающих помещение, или, шире, место нахождения, с актуальной, требующей синтагматического выражения семой 'живое существо' глаголов происходит зачеркивание семы 'место' в значениях этих существительных.

Представляется, что метонимическое значение слов зоопарк, берег, курятник и всех прочих единиц той же группы существует как факт речи, реализующий определенную семантико-синтаксическую формулу языка. Следовательно, языку принадлежат формулы-схемы семантических переходов ('учреждение' 'люди, находящиеся там', 'материал' 'изделие из него', 'сосуд' 'содержимое его' и др.), а речи — реализация этих отношений в каждом конкретном слове.

Дж.Д.Мак-Коли писал, что “между лексическими единицами существуют отношения импликации, то есть из существования одной лексической единицы может следовать существование некоторой другой лексической единицы, которая тем самым может и не включаться в словарь576. Все производные значения, реализующие семантико-синтаксическую формулу языка, являются речевыми образованиями. Сам термин “производное” особого типа значения с точки зрения соотношения слова и действительности здесь не передает. Он обозначает только мотивированность референции — отнесение слова к определенному денотату в рамках данного высказывания. Поэтому во всех рассмотренных случаях, касающихся названия помещений, можно говорить не о наличии производного значения слова как самостоятельной номинативной сущности, а о производном его употреблении, то есть о сущности лексико-синтаксической. Подобное употребление отражает не таксономические (классификационные), а референционные возможности языка. Такой тип метонимии Г.Е.Крейдлин назвал “актуальной”577.

Слово аудитория называет такое помещение, в котором люди на определенное время оказываются объектом направленной на них деятельности, причем объектом нерасчлененным: действие направлено не на каждого в отдельности, а на всех как на одного. Этот нерасчлененный объект, который, кстати, может выступать и в качестве воспринимающего данную деятельность субъекта, обозначается словом аудитория, не дублирующим семантику слова слушатели, так как последнее называет объект (или субъект) как множество отдельных индивидуумов (ср. в контекстах: Аудитория наполнилась шумом / Аудитория зашумела, где противопоставлены значения 'помещение' — 'люди').

Сравнив употребление слова аудитория с употреблением слова дом или коридор, которые также обозначают определенные виды помещений, можно заметить, что они именуют совокупность людей обязательно в сочетании с местоимением весь: Весь дом только об этом и говорил. Весь коридор возмутился. При этом в последнем предложении имеются в виду не те люди, которые проходят по коридору, то есть временно (окказионально) там находящиеся, а те, для которых коридор — постоянное общее помещение (соседи). Слова коридор, дом от контекста весь оторваться не могут. Для слова аудитория значение 'слушатели лекций' можно признать самостоятельным, поскольку оно оторвалось от породившего его контекста и в отличие от других слов, обозначающих помещения, функционирует в этом значении достаточно свободно: У меня внимательная аудитория.

Итак, слова, обозначающие пространство или помещение, могут обозначать и живых существ, находящихся в помещении или на определенном пространстве, реализуя тем самым определенную схему семантико-синтаксических отношений языка. Значение, возникающее в этом случае, зависит от контекста, в котором происходят актуализация потенциальной семы значения этого слова 'люди' и зачеркивание интегральной семы 'место'. Такое значение является не самостоятельной семантической единицей языка, а фактом речи, производным употреблением слова.

Анализ таких имен, как шапка: 1) 'головной убор' и 2) 'заголовок'; спутник: 1) 'лицо' и 2) 'космический аппарат'; журавль: 1) 'птица' и 2) 'колодец'; морж: 1) 'животное' и 2) 'человек, занимающийся зимним плаванием', показывает, что все значения под цифрой “2” есть результат вторичной лексической номинации — применения уже имеющихся средств языка для обозначения тех явлений действительности, которые прежде в языке обозначения не имели. Прослеживается прямая аналогия со словообразовательными отношениями в сфере предметной лексики, где на базе существующих образуются новые слова, семантическим основанием для создания которых служат либо метафора (еж ежевика, масло масленок), либо метонимия (окно подоконник, снег подснежник).

Отображение внеязыкового объекта с опорой на значение уже существующего слова опосредуется данным значением, причем те или иные признаки его играют роль внутренней формы (мотивирующего признака) новой номинации. Эти общие признаки позволяют ответить лишь на один вопрос: почему заголовок — шапка, почему колодец — журавль, а человек — морж? Ответ один: одно похоже (по функции, форме и другим признакам, например, по климатическим условиям обитания) на другое. Обусловливает ли наличие образной мотивации обозначения сохранение семантического тождества слова?

В таких словах, как журавль, морж22, свойство, положенное в основу номинации, носит субъективный характер ('похожий на') и в семантических признаках значения никак не отражено. Образованы эти вторичные номинации на базе метафоры, но такая метафора образа не создает, ибо служит целям номинации, а не характеризации. Она — ”ресурс номинации, а не способ нюансировки смысла”. Так определила ее суть Н.Д.Арутюнова578. Это номинативная метафора, особенностью которой является то, что она практически не выводит слова “за рамки идентифицирующей лексики, когда к ней прибегают в поисках имени для некоторого класса явлений”579. Слова, образованные на базе номинативной метафоры, семантически самостоятельны. Тем не менее семантическая самостоятельность слов шапка, журавль22, морж2 толковыми словарями никак не отмечена.

Сформировавшиеся на основе номинативной метафоры имена соотносятся с внеязыковой действительностью не через смыслы, их породившие, а непосредственно. Самостоятельность этих значений, семантическая независимость от производящих подтверждаются не только компонентным анализом их семантической структуры, но и новыми словообразовательными возможностями старой формы, например морж моржевать моржеваться моржевание: Человек болел, не мог излечиться, стал моржеваться — выздоровел (Н № 50, 1985); Вот Н.Н. — вел исключительно правильный образ жизни, не пил, не курил, моржевал, йожился, бегал по утрам кроссы (В.Леви. Разговор в письмах); Как, впрочем, при любой своей новой затее: беге трусцой, моржевании, сауне и т. п.» (ЛГ № 16, 1985).

Сугубо номинативная функция семантических дериватов, их номинативная независимость передаются на письме отсутствием кавычек, характерных для метафорически употребляемых слов, а также для слов, выступающих в необычных переносных значениях: Степень прохладности, как знают моржи, вещь относительная (В.Леви. Разговор в письмах).

Образность, выразительность подобных слов определяется отнюдь не метафоричностью их значений, а метафоричностью способа номинации, которая еще живет в не стершейся в сознании говорящих внутренней форме. Перенос названия с одного явления, имеющего в языке обозначение, на другое явление, обозначение которого отсутствует, создает на базе сходства их признаков прямое свободное номинативное значение самостоятельного мотивированного слова. Эти вторичные наименования принадлежат к числу тех, “которые кажутся образами, метафорами, на самом деле они появились из практической потребности”580. Вторичные наименования “кажутся образами” в силу своей мотивированности таким признаком, который отражает эмпирически постигаемое, вещественное свойство явления. Сам мотивирующий признак имеет отношение не к сигнификату имени, а к способу его представления в знаке — внутренней форме.

Нельзя не согласиться с Н.Д.Арутюновой, что “метафора, используемая в номинативных целях, порождает омонимию”581. Слова-омонимы заключают в своих значениях разные понятия, отражающие гетерогенные сущности, между которыми, однако, может существовать внешнее сходство, обусловливающее возможность перенесения имени с одного предмета на другой и проявляющееся (как возможность) в общих семантических компонентах. Противоположное понимание омонимии представлено в концепции Ю.Д.Апресяна: “Омонимами могут быть признаны лишь такие фонетически совпадающие слова, связь между значениями которых (материализующаяся в общих семантических компонентах) не обнаруживается ни на одном шаге толкования”582. С таким пониманием омонимов трудно согласиться. Кроме того, оно является, как кажется, частным для семантической концепции Ю.Д.Апресяна. Более адекватным существующим семантическим отношениям лексических единиц представляется такое формализованное определение омонимов, которое выполняет роль разграничителя омонимии/полисемии, — через понятие “тривиальности/нетривиальности”583 общего семантического компонента: лексические омонимы характеризуются наличием тривиальной семантической общности, тогда как значения (ЛСВ) одного слова имеют нетривиальную общую семантическую часть.

Само сходство явлений, названных, к примеру, именем журавль, не является аргументом в пользу признания двух значений значениями одного слова, поскольку, во-первых, сама категория “сходство” отражает субъективное восприятие вещей (“все похоже на все”) и как таковая не может служить объективным критерием объединения и разграничения значения и, во-вторых, сходство разных явлений может быть найдено и там, где отражение его в языке в лексических значениях исторически невозможно в силу разного происхождения слов. Так, слова горн 'печь для переплавки металлов' и горн12 'духовой медный инструмент', не имеющие исторически ничего общего (одно славянское по происхождению, а другое заимствовано из немецкого языка), обладают семантической общностью, которая выражается в семах 'металл' и 'медь', свойственных значениям этих слов. Однако такая семантическая общность не дала основания ни одному толковому словарю признать данные значения значениями одного слова, поскольку одно значение исторически не выводится из другого.

В двух значениях имени аудитория столько же семантической общности, сколько в горн1 и горн2, хотя ни один из современных толковых словарей русского языка не видит здесь омонимии, поскольку второе значение имени аудитория выводится из первого, производно от него. В словах свет1 и свет2, исторически находящихся в отношениях производности, наличие общего семантического компонента 'окружающий мир'/'вселенная' не дает основания толковым словарям признать эти значения значениями одного слова, поскольку считается, что семантическая связь между ними распалась. Таким образом, общность семантических компонентов в каких-то случаях принимается лексикографами во внимание, в каких-то не принимается, а иногда вообще даже не видится.

Номинативная метафора создает не образные значения того же слова, а самостоятельные слова-омонимы. Возникший омоним является мотивированным, производным словом с самостоятельным свободным значением. Его значение может быть названо производным лишь в аспекте исторического анализа слова.

Семантическое тождество многозначного слова определяется, как правило, наличием общих семантических компонентов в его значениях. Однако, как уже было сказано, присутствие общих сем в значениях, выраженных одной лексической формой, не всегда дает основание для того, чтобы считать два значения значениями одного слова. Для решения вопроса о тождестве слова представляется важным определение статуса этих компонентов в структуре значений.

При сравнении значений имени билет — 'документ, дающий право на совершение определенного действия' и 'документ, удостоверяющий причастность лица организации' со значениями 'помещение для лекций' и 'слушатели лекций', свойственными имени аудитория, обращает на себя внимание то, что и в первом и во втором случаях в значениях присутствуют тождественные семы — 'документ' и 'лекция'. Однако в первом случае общность значений идет по семантическому “центру”, а во втором — по “периферии”.

В тех парадигмах, куда входят значения имени аудитория, общая сема выражает дифференциальный семантический признак, так как не все помещения являются аудиторией, а только определенный их вид — предназначенные для лекций, и не все собравшиеся — аудитория, а только слушатели лекций, публичных выступлений. У имени билет разные значения входят в одну парадигму “документ” и, сосредоточенные в одном имени, конкретизируют это общее для парадигмы значение. Периферия представлена дифференциальными семами, в которых выражается дифференциальный семантический признак, а центр является семантическим остатком, “ядром” значения.

У значений имени аудитория при различии центра есть тождество периферии, у значений имени билет при различии периферии есть тождество центра. Если семантически тождественны периферийные элементы значения, то мы имеем дело со значениями разных слов-омонимов, если же семантическое тождество значений центрально, то мы имеем дело с разными значениями одного слова. Прямые значения имени аудитория принадлежат разным семантическим парадигмам, а следовательно, разным словам, омонимам, заключающим в себе разные языковые понятия.

Исторический аргумент в пользу признания двух значений значениями одного слова, заключающийся в констатации существовавшей когда-то семантической общности между ними, при исследовании отношений в языке на определенном временном срезе, очевидно, несостоятелен, поскольку предлагает отношения, сложившиеся в одну эпоху, измерять меркой другой эпохи.

Термин “производное” по отношению к лексическому значению имеет, на наш взгляд, законное право на существование только при диахронном анализе семантической структуры слов (что от чего произведено, что чем мотивировано). Им может обозначаться лексическое значение слова, образованного лексико-семантическим способом, который, как известно, переносит словообразовательные отношения в исторический аспект.

При синхронном анализе двух прямых номинативных значений, устанавливающем их семантическое соотношение (разным словам принадлежат значения или одному слову), термин “производное” может быть применен лишь условно, если под ним понимать такое прямое значение слова, которое семантически является более сложным (по аналогии со значением производного слова). Однако, как показывает анализ, производное значение семантически может быть как сложнее, так и проще основного. Поэтому в тех случаях, когда в слове выделяется более одного номинативного значения, целесообразно, очевидно, говорить не об основном и производном значениях, которые можно классифицировать таким образом только на основе диахронного анализа семантики слова, а о вариантах прямого значения.

В вариантах прямого значения слова отражаемые явления действительности конкретизируются или, напротив, обобщаются. Рассмотрим следующие слова, выделив те значения, которые определены в словарях: банкрот: 1) 'несостоятельный должник', 2) 'несостоятельный в общественной деятельности, личной жизни'; бюджет: 1) 'смета государственных доходов/расходов на определенный срок', 2) 'совокупность личных доходов/расходов на определенный срок'; диапазон: 1) 'совокупность звуков разной высоты, доступных голосу, инструменту', 2) 'объем, размер знаний, интересов'; кодекс: 1) 'свод законов', 2) 'совокупность правил, убеждений'; рацион: 'пищевой паек или порция пищи, фуража на определенный срок'.

Если сравнить содержание значений этих слов в словаре С.И.Ожегова и в четырехтомном словаре под редакцией А.П.Евгеньевой, то оно окажется одинаковым. Различие заключается лишь в осмыслении их статуса. Характеристика семантической структуры значений совпадает только у слов диапазон и кодекс, второе значение которых определяется как самостоятельное и переносное. Что же касается остальных слов, то единообразия в подходе к определению статуса отдельных выражаемых ими значений не наблюдается. Так, второе значение слова бюджет не имеет пометы, значит, его следует считать прямым. При этом словарь А.П.Евгеньевой рассматривает это значение не как самостоятельное, а как оттенок прямого значения.

Второе значение слова банкрот в словаре С.И.Ожегова определяется как переносное, а словарь А.П.Евгеньевой приводит его как оттенок прямого. Слово рацион у С.И.Ожегова дано как однозначное, а в словаре А.П.Евгеньевой выделены его значение 'порция или состав пищи на определенный срок' и оттенок 'суточное количество и состав корма для скота'.

У многих абстрактных слов возникают новые значения, которые еще не зафиксированы толковыми словарями. Но речь сейчас идет вовсе не о том, хорошо или плохо составлены толковые словари, полно или неполно отражают они семантическую структуру слова. Проблема видится в другом — в определении статуса того или иного смысла в семантической структуре слова. Разработка типологии лексических значений требует последовательности в выделении критериев их разграничения. Бесспорным представляется тот факт, что значение, в котором функционирует, например, слово копна в сочетании копна волос, не является типологически тождественным второму значению слова банкрот.

В рассмотренных словах, абстрактных по своей семиологической природе, вряд ли можно выделить переносное значение, если под ним подразумевать такое особое значение, которое характеризуется образностью — одновременным видением двух явлений. Такого значения у абстрактных слов нет. В словах банкрот и диапазон второе значение относится к первому как более общее к более специальному. Второе значение возникло в результате зачеркивания дифференциальной семы прямого значения, что привело к его генерализации. Оба значения передают смыслы совместимые (гомогенные) и соподчиненные. Оба значения образуют привативную оппозицию. Второе значение предстает как вариант первого.

В современном русском языке значение слова диапазон расширяется до семы 'пределы': Тропические леса существуют при очень узком диапазоне температуры (ЛГ № 52, 1985); Они вооружены комплексами, эффективными во всем диапазоне высот и скоростей полета» (Н № 15, 1986); Фактор Икс предопределяет диапазон возможностей психотерапевта (В.Леви. Разговор в письмах). В этом же значении слово диапазон проникает и в научный язык: диапазон варьирования обозначения (В.Г.Гак), образный диапазон (Н.Д.Арутюнова). Теряя свою дифференциальную сему 'звук', слово диапазон становится количественным показателем при словах, обозначающих нематериальные, мыслительные сущности.

Зачеркивание дифференциальной семы прямого значения характерно для многих абстрактных слов, например антракт: Что же делать нам, детям антракта, в общественной и художественной жизни? (МН № 36, 1987) или эпицентр: Одинокие дети оказались в эпицентре взрослых страстей (П № 129, 1987).

Дифференциальная сема прямого значения слова во вторичном, производном значении, которое выше названо вариантом прямого, отсутствует. Тем не менее образность целого выражения (словосочетания) сохраняется. Это объясняется, по-видимому, тем, что в словосочетаниях происходит уподобление явления, названного грамматически зависимым словом, явлению, отраженному в дифференциальной семе прямого значения главного слова: антракт жизни = жизнь как театр, эпицентр страстей = страсти как стихийное бедствие. Такие словосочетания разворачиваются в сравнительный оборот, где средство сравнения (вспомогательный субъект метафоры) тождественно на словесном уровне дифференциальной семе прямого значения грамматически главного слова словосочетания, а объект сравнения (вспомогательный субъект метафоры) равен грамматически зависимому слову словосочетания. В словосочетании с абстрактными словами средство сравнения представлено имплицитно в отличие от словосочетания конкретных слов (копна волос), где объект и средство сравнения эксплицированы.

В слове кодекс словосочетаний кодекс чести, кодекс приличий, нравственный кодекс также происходит снятие дифференциальной семы прямого значения, но, чтобы это стало очевидным, нужно раскрыть значение слова закон 'правила, юридически предписанные', выделив сему 'юридический'. В варианте прямого значения снята именно эта сема. Приличия и честь как внешний и внутренний императивы уподобляются по своей силе юридическим законам.

У слова бюджет дифференциальная сема прямого значения не зачеркивается в варианте, а только меняется. При этом смыслы дифференциальных сем 'государственный' прямого значения и 'личный' варианта соподчинены и гомогенны. Оппозиция варианта и прямого значения — эквиполентная. Однако слово бюджет имеет также значение, еще не отмеченное словарями. Оно проявляется в сочетании со словом время: Каждый меня поймет, кто временной свой бюджет по минутам за неделю расписывает (Н № 49, 1985). В этом значении у слова бюджет сохраняется сема 'на определенный срок', а от дифференциальной семы 'деньги' остается ассоциативная — 'то, чем дорожат'. Здесь складываются те же отношения, что и в словах диапазон, антракт, эпицентр.

Если количественное значение слова диапазон сравнить с количественным значением слова бюджет, выступающего при слове время, то обращает на себя внимание невозможность их взаимозамены (*диапазон времени, *бюджет возможностей, *бюджет температуры). Этому мешает потенциальная антропоцентрическая сема ‘то, чем дорожат’, которая присуща имени бюджет и актуализируется в его вторичном значении. Эта сема отсутствует в имени диапазон, так что невозможность взаимозамены этих слов в их вторичных значениях (вариантах прямого) обусловлена семантически. В слове бюджет сокрыто “Я”, поэтому бюджет можно рассматривать как субъективно ориентированное слово. Слово диапазон таковым не является.

Особенностью значения слова рацион в контексте Они служили пряностью своего рода, приправой, острой добавкой к серьезному, а порой пресноватому культурному рациону (СЭ № 21, 1985) является то, что в этом варианте прямого значения остается сема 'количество' ('порция'), а дифференциальная сема 'пища' в данном контексте переосмысляется по линии “от конкретного, материального к идеальному, духовному”.

Все рассмотренные случаи позволяют подтвердить особый характер так называемых переносных значений абстрактных слов. Они не тождественны переносным значениям слов конкретных, поскольку конкретное слово в переносном значении есть не что иное, как скрытое сравнение, и как таковое может свободно трансформироваться в сравнение открытое. При этом основной и вспомогательный субъекты сравнения выражены в самом генитивном словосочетании (копна волос) или сравнительном обороте (волосы, как копна).

Слова абстрактные во вторичном (так называемом производном значении) выполняют номинативную функцию. Это вторичное значение либо расширяет прямое за счет снятия дифференциальной семы прямого значения (диапазон, банкрот, антракт, эпицентр), либо модифицирует его за счет мены дифференциальной семы на другую, с которой оба значения гомогенны, находятся в отношениях семантического родства (бюджет). Особый случай представляют собой словосочетания, когда абстрактное слово во вторичном значении актуализует дифференциальную сему, отражающую материальную субстанцию (рацион). Именно слово рацион наиболее близко к переносным значениям конкретных слов.

Образность словосочетаний, которые включают в свой состав абстрактное слово во вторичном значении, определяется уподоблением явления, выраженного грамматически зависимым словом, явлению, отраженному в дифференциальной семе прямого значения. Сравним словосочетания Ее депрессия и Депрессия экономики. Словарь русского языка в четырех томах определяет первое значение имени как “угнетенное, подавленное психическое состояние”, а второе — как “упадок, застой в хозяйственной жизни капиталистической страны”584. При этом никакими пометами второе значение не снабжено. Словарь С.И.Ожегова первое значение помечает как специальное. Но ни тот ни другой словарь не квалифицируют второе значение абстрактного имени как переносное.

Слово ажиотаж пришло в русский язык из французского (l’agiotage), где оно имеет значение ‘биржевая игра, спекуляция’585 и является производным от глагола agioter с узкоспециальным значением ‘играть на бирже’ (l’agioteur — биржевой игрок, спекулянт). В современном русском языке “биржевое” значение слова (‘искусственное, спекулятивное повышение или понижение курса биржевых бумаг или цен на товары’) представляется уже фактом историческим. В предложении На бирже начался ажиотаж реализуется то значение интересующего нас слова, которое словарями указывается как вторичное, то есть ‘сильное возбуждение, волнение, борьба интересов вокруг к-л дела, вопроса’, ставшее единственным и потому прямым. Только исторический подход к анализу значения слова позволяет признать этот лексико-семантический вариант слова производным значением, возникшим на русской почве (указанный словарь не фиксирует такого значения слова l’agiotage во французском языке) в результате актуализации потенциальной семы “биржевого” значения.

Интенсионал слова ажиотаж определяет зону его референции. Во-первых, это слово не употребляется в качестве квалификатора состояния одного или двух человек. В отличие от имени суета оно означает эмоциональное состояние большой группы людей. Во-вторых, в интенсионал имени ажиотаж включается сема ‘интерес’ (примитив “хотеть”) как причина общего состояния и то, на что он направлен, как цель. В-третьих, присутствует компонент, эксплицирующий трудность реализации интереса для каждого Х и его беспокойство, что не удастся достичь желаемого. Эта трудность — другие, которые хотят того же, что и Х.

Важной прагматической характеристикой имени является то, что его выбор говорящим имплицирует отстраненность субъекта речи от “носителей” состояния, именуемого ажиотаж, позицию стороннего наблюдателя (*мой ажиотаж, *я был в таком ажиотаже), а также неодобрительную оценку ситуации, которая может быть и эксплицирована: Понятен и тот широкий, к сожалению, частично переходящий в ажиотаж интерес, который вызывают соответствующие номера разных журналов (ЛГ № 23, 1987). Этот прагматический компонент точно передан в Словаре иностранных слов, трактующем слово ажиотаж как “чрезмерное возбуждение, борьбу интересов вокруг к-л дела, вопроса”586 и подающем это значение под цифрой “1”, тогда как исторически первое значение стоит под цифрой “2”, что отражает его объективный переход в пассивный запас языка. Компонент “чрезмерный” является определяющим выбор слова говорящим: если говорящий считает, что в определенной ситуации возбуждение интересов дошло до уровня “чрезмерности” (что само по себе плохо), то он выберет слово ажиотаж как форму неодобрительной оценки участников ситуации и отстранения от них.

Элементы интенсионала эксплицируются в контекстах, куда говорящий вводит имя. В одном случае это может быть объяснение причины той ситуации, которую говорящий расценивает как ажиотаж: Давно в Большом зале Консерватории не было подобного ажиотажа. Оркестр под управлением Евгения Светланова — единственный коллектив в Москве, все (sic!) концерты которого проходят с аншлагом (НГ 26.02.97). Большая популярность оркестра (аншлаг) — причина ажиотажа. В других случаях говорящий описывает ситуацию через своего рода метатекст, вводя в контекст элементы ситуации, согласующиеся, по его мнению, с признаками интенсионала, как он их себе представляет: (1) Очередной спектакль “Кармен” проходил в Мариинском театре при большом стечении народа. Явные признаки ажиотажа были заметны уже у входа: толпа осаждала театр, стремясь попасть на Елену Образцову (НГ 06.05.97); о спектакле М.Козакова: (2) Налицо были все признаки ажиотажа: подъезжали машины с изысканной публикой, довольно бодро у входа торговали “лишними” билетами, а перед началом спектакля администрация просила отключить пейджеры и сотовые телефоны (НГ 16.04.97). В контексте (2) актуализируется личностное представление говорящего о ситуации ажиотаж: ажиотаж там, где много “изысканной публики”, которая способствует ажиотажу публики обыкновенной.

В современном языке слово ажиотаж обозначает ситуацию, у которой есть видимые приметы, что делает его близким к именам конкретным. Однако это имя понимаемо, так как его функционирование зависит от того, как говорящий соизмеряет имя и ситуацию, как он интерпретирует и содержание ситуации, и содержание имени.

Как бы ни расширялась сфера функционирования абстрактного имени, переносного (образного) значения у него возникнуть не может, поскольку в его содержании нет той наглядной формы (образа), которая могла бы отделяться в сознании от ее носителя и актуализироваться в репродуктивном воображении. Открытое образности абстрактное имя в метафорической номинации может быть только метафоризуемым, но не метафоризатором, поскольку его содержание не обладает собственной наглядностью (если не считать стершуюся для многих имен внутреннюю форму).

“Возможность всех сравнений, всей образности нашего языка, — отмечал Витгенштейн, — основывается на логике изображения”587. А образ, как пишет Н.Д.Арутюнова, “имеет в качестве своего источника зрительные впечатления” и является замещением объекта в сознании: “когда объект удален из поля зрения, может появиться его образ — кадр, выхваченный образной памятью из прошлого сенсорного опыта”588. С абстрактным именем никакие зрительные впечатления не связаны, оно вообще связано не с сенсорным опытом, а с осмыслением данных сенсорного опыта. При высоком уровне развития интеллекта личности содержание имени пребывает в сознании в виде логического образа. Но и в этом случае абстрактная сущность принимает лики вещного, позволяющие сознанию “разглядеть” модусы ее существования в мире, как их зафиксировало подсознание. Какое бы имя из двух ни взять: мир-1 или мир-2, значения каждого будут уточнением общего, инвариантного значения. Для мир-1 (мiръ) — это ‘система мироздания как целое’. Особенность содержания, стоящего за этим именем, заключается в том, что оно охватывает все эмпирически воспринимаемые вещи и так от них удалено, что они перестают между собой различаться. Но в каждом отдельном случае употребления этого имени (контексте, ситуации) оно представляет актуализируемый фрагмент мироздания как целое: неорганический мир, мир растений, чувственный мир, умопостигаемый мир, мир красок, загробный мир. У слова мир-1 не может быть переносного значения, так как в его семантической структуре не отражено ни одного эмпирически воспринимаемого (наглядного) свойства явления.

Производные с точки зрения диахронии значения абстрактных слов с синхронной точки зрения могут рассматриваться как варианты прямого значения. Прямое значение абстрактного слова и его варианты находятся в отношениях дополнительного распределения. С семантической точки зрения в варианте прямого значения происходит сужение сигнификата за счет снятия дифференциальной семы. Поэтому производными (семантически более сложными) они считаться не могут.

Анализ производного лексического значения имен разного типа приводит к следующим выводам. При метонимических переносах конкретных слов во многих случаях возникает синтаксически обусловленное значение, которое не может считаться самостоятельным языковым значением, поскольку выводится по формуле и привязано к определенным семантико-синтаксическим условиям. Такое значение можно назвать производным употреблением. При метафорических переносах конкретных слов в случае лексической лакуны также возникает самостоятельное слово-омоним, производное и мотивированное.

При отрыве употребления слова от породивших его семантико-синтаксических условий также возникает не производное значение того же слова, а прямое номинативное значение производного слова-омонима. Семантическая общность производящего и производного слов-омонимов может выражаться в общности периферийных сем.

У абстрактных существительных при переносах имени происходит либо генерализация, либо специализация прямого значения. Генерализованное или специализированное значения абстрактного слова являются вариантами прямого (или вариантами инварианта).

Образность, создаваемая абстрактным именем в некоторых случаях переноса, обусловлена четкой очерченностью денотата, предикатом которого является абстрактное имя: депрессия — человек, рацион — пища. В генитивном сочетании типа депрессия экономики информация о прямом субъекте состояния (человеке) представлена, что приводит к определенному олицетворению понятия “экономика”, но представлена имплицитно, что делает образность сочетания ослабленной. Во многих случаях эта образность отсутствует, что не позволяет говорить о переносном значении, если понимать под ним особый тип лексического значения слова.

Иное дело сочетание абстрактного имени с конкретным, которое приводит к олицетворению (или овеществлению) абстрактного и обусловливает уже не образность, а символику абстрактного. Существует закономерность: чем выше находится имя на шкале “конкретность/абстрактность”, чем более оно умозрительно, тем менее вероятно его образное употребление, создающее переносное значение. Его нет у лишенного наглядности (предметности) и интеллектуальности эмоционально-оценочного имени. Оно отсутствует у метаимен (параметров и категорий, имен-абсолютов). Эти имена не могут быть метафоризаторами. Метафоризуемыми они могут быть только в том случае, если сущность, стоящая за ними, является экзистенциально значимой, переживаемой. “Культурные концепты” (антропоцентрические имена) легко метафоризуются, соединяясь с именами дескриптивной семантики. Следовательно, чем выше стоит имя на указанной шкале, тем легче оно метафоризуется при условии, что смысл его экзистенциально значим.

§ 2. Структура абстрактного имени
в связи с типологией переносных значений

Основное разграничение лексических значений, выделяемых на основе соответствия денотата сигнификату, идет в оппозиции прямое — переносное.

Отграничение переносного значения от прямого сложностей для исследователя не представляет. Несоответствие денотата слова его сигнификату осознается как сдвиг номинации, синтагматически представленный в изменении контекста употребления слова. Проблема видится в другом: каковы функции слова в переносном значении и представляют ли собою значения, называемые переносными, группу однородных явлений?

Обращает внимание тот факт, что в слове багаж В.В.Виногра­дов не выделяет в качестве особого, самостоятельного значения 'запас знаний', считая его особым употреблением слова в определенных контекстах, оттенком значения прямого. В слове когти то значение, которое реализуется со словами отвлеченной семантики: смерти, тоски и пр., считается образным употреблением слова когти. А то значение слова кодекс, которое реализуется в сочетании кодекс правил, В.В.Виноградов считает переносным589.

Трудность, с которой сталкивается каждый исследователь при определении статуса значения слова в подобных случаях, обусловлена объективными причинами, а именно: 1) типом знака, в сочетании с которым слово реализует свое непрямое значение, и 2) неодинаковой функцией слова в непрямом значении в словосочетании.

В.В.Виноградов писал: “Когтями образно наделяются в русской художественной литературе болезнь, смерть, нищета, тоска, горе... ложь” и т.п., то есть “отрицательные стихийные страсти, эмоции и явления”590. Сочетание когти тоски называет определенное психическое состояние человека. Слово тоска означает фрагмент невидимого физического мира и относится к абстрактным именам. В этом слове отражено сложное психическое (интеллектуальное и эмоциональное) состояние человека, но осмыслено оно как самостоятельная субстанция. Эта сущность в русском языке принимает конкретную форму и уподобляется зверю, ибо слово когти парадигматически соотносится со словом зверь, с которым оно находится в отношении “часть/целое”.

Ряд словосочетаний стена равнодушия, корень зла, луч надежды, волна отчаяния, протеста (окказиональное — колтун пространства у О.Мандельштама) образован сочетанием слова конкретного (предметного) значения со словом абстрактным. Как уже было отмечено в первой части работы, особенность абстрактных сущностей заключается в том, что у них отсутствует “независимое от языкового обозначения бытие"591.

Имена конкретные сочетаются с именами абстрактными, наделяя их чувственно воспринимаемыми признаками, овеществляя и опредмечивая умопостигаемое. “Заземление” абстрактного, уподобление его конкретному происходит в метафоре. Если язык — единственная форма бытия абстрактных сущностей, то субстантивная метафора такого типа — это форма представления их бытия в иррациональной (мифологической) сфере сознания и отражение этого бытия в языке. Это позволяет постичь чувственно то, что постигается лишь рационально. Метафора, “прилагающая образ, сформированный относительно одного класса объектов”592, к абстрактной сущности, создает символ.

Логически можно допустить, что с абстрактным существительным могло бы сочетаться любое конкретное. Тем не менее выбор семантически сочетающегося, а синтаксически главного, управляющего конкретного существительного зависит от тех “вещных коннотаций”, образных ассоциаций, которыми обладает абстрактная сущность в сознании носителей языка.

Как правило, “вещными коннотациями” абстрактные сущности наделяются через предикат (авторитет завоевывают, теряют, он может лопнуть)593. Предикативную глагольную метафору Н.Д.Арутюнова называет когнитивной. Она пишет, что “из средства создания образа метафора превращается в способ формирования недостающих языку значений”594. Дж.Лакофф считает эти метафоры онтологическими, видя в них “способы трактовки событий, действий, эмоций, идей и т.п. как предметов и веществ”595.

Образность когнитивной метафоры ослаблена ее вынужденной номинативностью. Это метафора “по необходимости”. К ней прибегают не от желания охарактеризовать явления, сравнив их между собой, а из-за отсутствия прямых номинаций, поэтому образ сопровождает номинацию. Он средство номинации, а не ее цель. Когнитивная метафора создает не факультативную, а обязательную образность. Очевидно, метафору этого типа имел в виду В.Шкловский, когда писал, что “есть словоупотребления, которые кажутся образами-метафорами, на самом деле они появились из практической потребности и никогда не стояли в ряду явлений поэтических функций”596. Как считает Лакофф, подобного рода метафоры “необходимы для рационального обращения с данными нашего опыта”597.

Об образности когнитивной метафоры можно говорить лишь условно. Образ выступает как мотивирующий номинацию признак, как внутренняя форма слова или переносного значения. Когнитивная метафора не рождает одновременного видения двух явлений (образа), поскольку абстрактное нельзя увидеть. В отсутствии образа, понимаемого как одновременное видение двух чувственно воспринимаемых явлений, состоит существенное отличие метафоры когнитивной от образной, в этом же — ее сходство с метафорой номинативной.

В сочетании с конкретными именами абстрактная сущность наделяется признаками тех явлений, понятие о которых содержится в этих конкретных именах. Этой сущности может быть приписан не один какой-то признак, как в случае со вторичным предикатом, а два и даже совокупность признаков (портрет), которыми обладает предметная сущность, например, панцирь отчужденности (ЛГ), паутина подсознания (В.Леви), узлы противоречий (Ч.Айтматов), стена враждебности (Л.Толстой), пучина психоза (А.Добрович). Во всех этих случаях абстрактная сущность не сравнивается с предметной, поскольку абстрактное материально пусто. Сравниваться же могут равноположенные объекты, имеющие общие свойства, которые выступают основанием для сравнения.

Абстрактное может быть лишь уподоблено предметному, принять его “облик”. Уподобление — это подчинение абстрактной сущности предметной, выражающееся в языке в виде генитивного словосочетания, где уподобляемое (основной субъект метафоры, “точка приложения образа”) принимает форму подчиненного родительного падежа (так называемый родительный сравнения), а уподобляющее (вспомогательный субъект метафоры, средство создания образа) — форму именительного. Конкретные существительные выступают, по выражению В.Н.Телия, в роли “скрытых” семантических предикатов598.

Такая “скрытая” предикация часто имеет свою семантическую основу — когнитивную метафору, то есть общность процессуального признака, собственного для предметной сущности и вторичного для абстрактной: через враждебность пробиваются с трудом, как и через стену; в психозе, болезни, личность тонет, теряется, как и в пучине; подсознание так же тонко, запутанно и цепко, как и паутина.

Символика абстрактных сущностей, выраженная именами конкретными, обусловлена способом представления абстрактных понятий в том или ином языке. Соединением конкретного имени с абстрактными создаются не образы, а символы. Метафору, рождающую эти символы, можно поэтому назвать символической. Как отмечает Н.Д.Арутюнова, “превращение в символ увеличивает значимость образа”599.

Переносные значения конкретного имени, созданные символической метафорой, имеют свои языковые особенности.

1. Конкретное существительное в соединении с абстрактным не меняет ни своего сигнификативного, ни денотативного значения, что и дало основание В.В.Виноградову говорить не об особом значении конкретного слова, а лишь о его образном употреблении. Меняется референтная отнесенность конкретного имени.

Абстрактное существительное, сигнификативное по своей семиологической природе, в словосочетании приобретает не свойственный ему, но приписанный в сочетании денотат. Этот денотат конкретного имени и обеспечивает “портретность” абстрактного, передающую особое видение умопостигаемой сущности носителями языка, проекцию абстрактного на предметное. При этом конкретное существительное актуализирует коннотативный признак абстрактного (например, угли конфликта — конфликт разгорается, затухает, узлы противоречий — противоречия трудно распутать, развязать), опредмечивая, материализуя его. Сочетание конкретного имени с абстрактным не является номинативно эквивалентным абстрактному слову уже потому, что конкретное имя выступает в словосочетании в роли “скрытого” предиката, высвечивающего определенный аспект видения умозримого.

2. Словосочетание не может быть развернуто в присубстантивный сравнительный оборот (*Конфликт как угли; *Надежда как луч), но может быть развернуто в приглагольный сравнительный оборот (либо в придаточное сравнительное). В метафоре-символе субъект уподобления выражен в синтагме — это абстрактная сущность, а вспомогательный субъект, то, чему абстрактное уподобляется, может быть представлен имплицитно, в словах когти, пульс, например. Невозможность такой метафоры развернуться в сравнительный оборот обусловлена ее основным свойством — семантической одноплановостью. Действительно, невозможность сравнительных присубстантивных оборотов *Тоска как когти и *Время как пульс связана с тем, что тоска уподоблена зверю через слово когти, но когти — многофункциональная принадлежность зверя; время, точнее, его движение, уподоблено движению крови через слово пульс, но пульс есть не что иное, как движение крови.

3. Конкретному существительному — вспомогательному субъекту метафоры, создающему символ, — синонимы не свойственны, так как в сочетании с каждым из возможных конкретных существительных абстрактная сущность наделяется индивидуальными чертами конкретной сущности.

Символическая метафора представляет собой особый тип генитивной метафоры, созданной соединением конкретного существительного с абстрактным и создающей особый тип переносного значения, который В.В.Виноградов назвал образным употреблением конкретного имени. Символическая метафора — это способ чувственно воспринимаемого представления умозрительных, воплощение бестелесных вещей.

Основной вид традиционно выделяющегося переносного значения и есть собственно образное значение, создаваемое образной метафорой. В образном значении есть, как отмечалось, двуплановость: образ создает одновременное видение в сознании двух явлений. Одновременно два явления можно увидеть в том случае, когда оба они реальны (подняты словом в сознание), оба связаны в одной номинации и, самое главное, когда их можно увидеть, то есть представить себе, вообразить, а значит, оба они должны быть наглядными. Образ создается “разной компоновкой чувственно воспринимаемого”600 в воображении человека.

Образная метафора в отличие и от номинативной, и от когнитивной метафор возникла не из потребности назвать субстанцию или ее признаки, не из потребности придать чувственно воспринимаемую форму (во-плотить) отвлеченной сущности, как символическая метафора, а из потребности воссоздать увиденную и схваченную мыслью связь, сходство различных явлений, раскрывая свойства одного чувственно воспринимаемого явления через свойства другого. Метафора образная и есть та форма, в которой осмысляется сходство свойств различных явлений и несходство объектов, обладающих общим свойством. “Троп, — как писал В.Шкловский, — это новое, увиденное в обычном, сознание несходства сходного”601.

Сочетания конкретного имени с конкретным, создающиеся на базе образной метафоры (копна волос, ковер цветов, лес рук, окказиональное стекло воды — А.Вознесенский, панцирь грязи — В.Астафьев), всегда могут быть развернуты в присубстантивный сравнительный оборот. Синтаксически главное слово употребляется в переносном значении, а зависимое — в прямом. Денотатом сочетания является денотат основного субъекта метафоры — слов волосы, цветы, руки, сигнификат вспомогательного субъекта метафоры денотату основного не соответствует, что и создает сдвиг номинации. Несоответствие денотата сигнификату слова копна порождает переносное значение этого слова. При этом происходит взаимодействие сигнификатов слов копна и волосы: сигнификат слова волосы получает от слова копна признак 'количество', а также не входящий в сигнификат ассоциативный (коннотативный) признак 'пышность, растрепанность'. Слово волосы устраняет из сигнификата слова копна субстанциональный признак 'сено'. Происходит ассимилятивно-диссимилятивный семантический процесс.

Аристотель, считая метафору подобной загадке, писал, что “в загадке сущность состоит в том, чтобы говорить о действи­тельном, соединяя невозможное”602. Можно раскрыть это определение, прочитав его так: невозможное в физическом мире и действительное в языке, отражающем восприятие физического мира субъектом; невозможное в материальном мире и действительное в материально-идеальном мире языка, манифестирующего идеальный мир сознания.

И в случае сочетания конкретной лексики с абстрактной (когти тоски, панцирь отчужденности), и в случае ее сочетания с конкретной (панцирь грязи) значение конкретных имен всегда будет переносным, поскольку в первом случае при номинации нарушается соответствие сигнификативно-денотативного фактора референтному, а во втором — сигнификативного фактора денотативному (и референтному).

Значение конкретного имени будет и в первом, и во втором случае конструктивно обусловленным, поскольку при сочетании имени конкретного с абстрактным конкретное выступает как чувственно воспринимаемая форма отвлеченной сущности, а при сочетании имени конкретного с конкретным сигнификат и денотат вспомогательного субъекта метафоры (“фокуса” метафоры, по М.Блэку603) разведены: денотатом сочетания становится денотат основного субъекта метафоры (волосы, грязь и т. д.), а сигнификат вспомогательного субъекта присутствует, правда, актуализуются в сочетании не все его признаки — высвечены некоторые, но другие не стерты, а лишь остаются в тени: (панцирь — 'твердый покров некоторых животных', грязь — 'размякшая от воды почва', панцирь грязи — 'затвердевшая в виде панциря грязь': Сквозь сохлый панцирь грязи украдчиво светились пучки травы на черных кочках (В.Астафьев).

Отрыв денотата от сигнификата словам идентифицирующим (конкретная лексика) не свойственен. Это особенность предикатных (признаковых, характеризующих) слов. Но для метафоры, как отмечает Н.Д.Арутюнова, первичной является “функция характеризации”604, следовательно, имена конкретные в переносном значении не идентифицируют явления, а предицируют другим явлениям собственные признаки, не находясь при этом в позиции предиката (“скрытые” предикаты). Грамматической формой зависимости денотата от сигнификата является определенная падежная форма (родительный сравнения) синтаксически зависимого имени, в сочетании с которой и реализуется конструктивно-обусловленное значение синтаксически главного.

Как писал И.Кант, “игра сил и в неживой природе, и в живой, в душе и в теле зависит от разложения и соединения неоднородного"605. Метафора символическая строится на основе соединения неоднородных по своей природе сущностей (онтологически разнородных) — предметной и абстрактной, не обладающих реально общими свойствами. Соединение предметной и абстрактной сущностей в одной номинации опирается на “веру” говорящего в реальность свойств отвлеченного (духа) и аналогичность их проявления формам проявления свойств предметов (вещей). Метафора символическая представляет собой эстетическую форму познания субъектом связей явлений внутреннего, духовного мира человека и отражения этих связей через проекцию их на материальный мир.

Общность свойств разных явлений, лежащая в основе образной метафоры и выраженная ею, снимает дискретность окружающего мира, отраженную в конкретных (вещных, предметных) словах. Метафора образная представляет собой эстетическую форму познания субъектом явлений окружающего материального мира через установление их связей, выражающихся в общности свойств. Кроме того, метафора образная является способом особого видения предметной сущности субъектом, такого видения, при котором из множества ее свойств высвечивается лишь то, на что направлено в данный момент внимание сознания (а точнее, подсознания, так как метафоризация — процесс бессознательный).

Внутри значений переносных, в основе которых лежит образная метафора, выделяются переносные значения оценочные. В.В.Вино­градов отмечает, что “синтаксически ограниченное значение слова с семантической точки зрения часто представляет собой результат образно-типического обобщения какого-нибудь общественного явления, характера, каких-нибудь свойств личности и является народным выражением их оценки, характеристики”606. Образ в этих случаях служит для характеристики явления. Такая метафора (аксиологическая) обнаруживает эмоциональное отношение к объектам характеристики и объектам, через которые эта характеристика осуществляется, а также ценностное отношение к ним.

Образная аксиологическая метафора дает синтаксически обусловленное переносное значение. Такая субстантивная метафора — типичный качественный предикат. Слово в переносном значении, основанном на аксиологической метафоре, выполняет функцию предикативную, становясь стилистически маркированным синонимом нейтральных качественных имен. У оценочных переносных значений синоним есть всегда (ср. он заяц — он трус — он трусливый). Такая метафора есть не что иное, как образное представление качественных характеристик человека. Метафоре этого типа нужен двойной фон нейтральности: заяц — 'трусливый' — значение переносное на фоне нейтрального прямого 'животное' и заяц на фоне нейтрального знака трусливый.

Аксиологическая метафора может быть развернута в сравнительный оборот, если в одной номинации сводятся нейтральное обозначение качества и эмоционально-оценочное. Иными словами, сравнительный оборот может быть только при прилагательном, выполняющем синтаксическую функцию сказуемого: Он труслив, как заяц; Он упрям, как осел.

Выделенный В.В.Виноградовым тип “переносное лексическое значение” слова представлен неоднородными явлениями и может быть разбит на несколько подтипов в зависимости от характера метафоры, лежащей в основе переносного значения субстантива.

Подтип А — переносное значение, в основе которого лежит символическая метафора. Языковые особенности: 1) не имеет аналога в виде присубстантивного сравнительного оборота; 2) значение конструктивно обусловленное, связанное; 3) не имеет строго фиксированной позиции в предложении; 4) отражает видение умопостигаемого.

Подтип Б — переносное значение, в основе которого лежит образная метафора. Языковые особенности: 1) разворачивается в присубстантивный сравнительный оборот; 2) значение конструктивно обусловленное; 3) не имеет строго фиксированной позиции в предложении; 4) выявляет сходство несходного.

Подтип В — переносное значение, в основе которого лежит аксиологическая метафора. Языковые особенности: 1) разворачивается в приадъективный сравнительный оборот; 2) имеет строго фиксированную позицию в предложении — это позиция преди­ката; 3) выполняет оценочную функцию по шкале “плохой/хо­роший”; 4) обязательно является стилистически маркированным синонимом к нейтральному имени качества.

По мысли Н.Д.Арутюновой, “естественнее для себя место метафора находит... в поэтической речи”607. Это утверждение можно принять безоговорочно для метафоры образной, которая представляет собою своего рода “мазок” в словесном виде искусства, средство “живописания”, воздействующее на воображение читателя в большей степени, чем на его логическое мышление. Что касается метафоры аксиологической, то она, скорее, уместна в разговорной неофициальной речи. Метафора символическая связана с глубинным свойством абстрактной сущности — ее недоступностью для зрения, ее умопостигаемостью, а также интерпретативностью, разными формами существования в разных сферах сознания, и проекция абстрактной сущности на предметную, наглядную является, как отмечалось во второй главе первой части, формой осознаваемости абстрактной сущности индивидуальным сознанием. Метафора символическая действенна не только в ораторской речи, в публицистике, когда “дело рассудка надо оживить чувствительностью”608, но и в научном дискурсе, отражающем научное сознание, поскольку в любом познаваемом объекте скрыта от нас его глубинная сущностная тайна. Кроме того, единое целостное видение явления, недоступного для обозрения, иррационально. Языковая форма выражения такой иррациональности — символическая метафора.

Язык, как известно, выполняет не только номинативную, коммуникативную, но и экспрессивную функцию. Говорящий имеет возможность выразить свое отношение к ситуации, собеседнику, знаку, наблюдаемым явлениям, оценить их. В.Шкловский писал: “Мыслящие машины прозаичны и лежат вне искусства, потому что протаптывают короткие пути”609. Но человек не машина. Ему иногда нужен длинный путь для того, чтобы объяснить свои восприятие и понимание явлений, свое отношение к ним.

Метафора, совмещая в себе эти функции языка и добавляя к ним поэтическую, сокращает путь от сознания к сознанию, поскольку образ не разъясняет, объясняет, а демонстрирует, делает зримым и осязаемым бестелесное, высвечивая по-новому то, что привычно. Но такой короткий путь машине не доступен. Описание, дефиниция, апеллирующая к разуму, заменяется образом, апеллирующим к чувству. Метафора прокладывает самый короткий путь к чувству, действуя на воображение. И писатели-прозаики, и ученые-популяризаторы это хорошо осознают. Так, например, В.Леви, говоря о пищевых продуктах, которыми злоупотребляют люди, называет их “ядами”, добавляя при этом: Не волнуйтесь, пожалуйста, ни в коей мере не хочу вас пугать. “Яды” — это, конечно, некоторая гипербола, просто так покороче сказать (Разговор в письмах).

Язык не может обойтись без метафоры и потому, что она источник создания номинативных и экспрессивных средств языка, источник создания вторичных предикатов. В.В.Виноградову принадлежит мысль о том, что если прямое значение в истории языка утрачивается, то переносное значение слова становится прямым. При этом, как представляется, знак, потерявший идентифицирующую функцию, становится качественным предикатом (оплот, предтеча, панацея), а слово меняет место в системе стилей.

База, на которой построил типологию лексических значений слов В.В.Виноградов, стала по существу и базой для типологии лексических знаков, для выделения среди имен (субстантивной лексики) знаков идентифицирующих и характеризующих (предикатных)610.

Есть имена, для которых идентифицирующая функция единственная (чебурек, сатин, велосипед). Есть имена, для которых предикативная функция единственная (объедение, прелесть, тупица, предтеча). Есть имена, которые соединяют в себе обе функции (лиса, рыба, дыра). Строго определенная функция слова в составе высказывания характеризует не только разные типы значений, но и разные типы знаков. А разграничение знаков на идентифицирующие и характеризующие оказывается важным для науки о языке, и в частности лексикологии, не только потому, что объясняет семантическое несходство лексических знаков, но и потому, что позволяет по-новому подойти к определению источника динамизма лексической системы языка.

Идея С.О.Карцевского о том, что “всякий знак является потенциально "омонимом" и "синонимом" одновременно” и что “один и тот же знак имеет несколько функций, одно и то же значение выражается несколькими знаками”611, нуждается в существенном уточнении. Одни типы знаков стремятся расширить свои функции, другие типы знаков — найти себе новую форму, поменять свое “лицо” (означающее).

Идентифицирующие знаки (знаки предметных сущностей) стараются выйти за пределы означаемого, предписанного им означающим, именно они стремятся к приобретению новых значений (рыба — 'животное' и 'о человеке', когти смерти, копна волос). Соединяясь с абстрактным, умопостигаемым (стена равнодушия) или выступая в качестве его заместителя (он заяц — ’трусливость’), конкретное имя реализует свою характеризующую функцию.

Не всякое значение обретает новые средства обозначения (синонимы). Идентифицирующей лексике синонимы не нужны. Для опознания класса явлений, его отражения хватает и одного слова. Покинуть область означающего, определенного означаемым, стремятся качественные прилагательные, а именно они, по замечанию Н.Д.Арутюновой, “семантические эталоны предикатов”612. У слов типа флегматик и не может быть переносного значения, ему ничто не может быть уподоблено, им можно только характеризовать. Оно — признак, атрибут, а не субстанция. Зато качественные (характеризующие) знаки вступают в синонимические отношения с идентифицирующими знаками во вторичной для них, характеризующей функции. Вот почему так развита синонимия средств характеризации явлений и плохо развита синонимия средств идентификации. Стимул развития лексико-семантической системы и заключается в возможности приобретения одним типом знаков (идентифицирующими) новых функций, а другим типом знаков (характеризующими) — новых имен, что приводит к конкуренции знаков в каждый период развития языка. Знаки идентифицирующие (предметные) и характеризующие (абстрактные) — два полюса в системе имен.

Характеризующая функция идентифицирующих знаков, реализующаяся в их переносном значении, оказывается характеризующей лишь постольку, поскольку эти знаки предицируют другим знакам свои признаки. Особенности же этой функции определяются не только коммуникативной установкой говорящего (оценить явление или выразить свое видение его), но и спецификой семантики знаков, в сочетании с которыми выражается вторичная (характеризу­ющая) функция идентифицирующих (конкретных) слов. Возможны характеристика-символ, характеристика-образ и характеристика-оценка. Эти характеризующие функции и проявляются в разных подтипах переносного значения слова.

Абстрактное имя не обладает образностью, так как не обладает наглядностью его прототип. Образ предмета возникает, когда сам предмет не находится перед глазами: “Объект и его образ находятся в дополнительном распределении”613. Конкретное имя может быть связано в номинации как с предметом, так и с его образом (иллюзией предмета) — зрительным представлением в сознании при активизации воображения. Но поскольку “объект”, стоящий за абстрактным именем, невидим всегда, постольку абстрактное имя не способно связываться с его образом. Поэтому АИ и не может наделить образом какую-либо другую сущность. Но по этой же причине АИ способно быть точкой приложения образа, быть метафоризуемым (основным субъектом метафоры). Это связано с глубинным представлением подсознания о структуре фрагментов идеального мира, выведенным на поверхность сознания в сочетаемости абстрактного имени со словами, обладающими “яркой квалификативной силой”614. Абстрактное имя открыто метафорической сочетаемости, обнаруживающей новые представления о структуре умопостигаемой реальности.
Глава 2

АБСТРАКТНОЕ ИМЯ В СВЕТЕ


СИНОНИМИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ
ЯЗЫКОВЫХ ЕДИНИЦ


Строго лингвистическая техника дистрибутивного
анализа оказывается полностью применимой к проблеме
значения — как грамматического, так и лексического,
и значение больше не следует рассматривать как нечто “недоступно субъективное”.



Каталог: ~discours -> images -> stories
stories -> Программа модульного курса "Парадигма памяти" в пространстве современного социально-гуманитарного знания
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: «за» и «против»
stories -> Гипотеза лигвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> Гипотеза лингвистической относительности: аргументы «за» и «против»
stories -> В. Красных. № Гипотеза лингвистической относительности
stories -> Ю. М. Лотман семиосфера Культура и взрыв Внутри мыслящих миров Статьи Исследования Заметки Санкт-Петербург «Искусство-спб»
stories -> Учебно-методическое объединение по классическому университетскому образованию


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   20


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница