А. В. Виноградов новая фаза развития китайской цивилизации: истоки и перспективы



Скачать 426.51 Kb.
Дата04.05.2018
Размер426.51 Kb.
ТипРуководство


А.В.Виноградов

НОВАЯ ФАЗА РАЗВИТИЯ КИТАЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ: ИСТОКИ И ПЕРСПЕКТИВЫ. [ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ И ИННОВАЦИИ]


Оценивая развитие Китая в последние десятилетия, его все чаще связывают не с успехами социализма и руководством коммунистической партии, а с достижениями китайской цивилизации в целом. Подобная, в общем, нехарактерная для российской политологии анонимность вызвана не только сменой идеологических ориентиров в самой России и болезненными ассоциациями с «перестройкой», начавшейся примерно в то же время, что и китайские реформы, но и с характером преобразований, проводимых в КНР. Их рыночная направленность уже давно не вписывается в принципы социалистического учения К.Маркса, а некоторые явления социально-политической жизни Китая плохо сочетаются с европейскими традициям гуманизма, лежащими в фундаменте социалистических идей. Однако декларации о приверженности КНР социалистическому выбору и длительный период развития на базе социалистических принципов, адаптированных, а часто и деформированных мощной национальной спецификой, равно как и последовавший переход от них к новым, реформаторским с сохранением, тем не менее, всех внешних атрибутов социализма, заставляет задуматься о том, что Китай и на протяжении всего ХХ в., и начале XXI в., действительно, по-прежнему подчиняется особым, внутренним законам общественного развития, для которых принятые формационные критерии не являются определяющими, хотя бы потому, что не выходят за рамки экономики. Признание права Китая на самостоятельный путь развития особенно важно на фоне глобализации, в условиях многократно усилившегося влияния внешних факторов, лишь одним из которых были идеи социализма. 30-летие китайских реформ, с которыми и связаны нынешние успехи – удобный повод попытаться выяснить объективное состояние дел в стране и проследить истоки «китайского чуда».

Это тем более актуально, что нормативные общественные теории не выдерживают испытаний временем ни в том, что касается соответствия внутренним социально-экономическим и общественно-политическим процессам, ни динамике международных отношений, ни в плане ответа на новые мощные вызовы цивилизации. В описываемой ими практике произошли и до сих пор происходят фундаментальные изменения, свидетельствующие о переходе человечества в новое состояние, параметры которого до конца не ясны. Китай в этом отношении обладает чрезвычайно важным опытом. На протяжении последних двух столетий ему, возможно, больше, чем любой другой стране, пришлось испытать крутые зигзаги истории – из числа ведущих мировых держав превратиться в полуколонию и одну из беднейших стран мира, а сейчас уверенно демонстрировать высочайшие темпы роста, эффектно возвращая себе утраченные позиции. Если добавить в этот ряд Россию и Индию, можно не только рассуждать о цивилизационном ренессансе не-Запада и оценивать эффективность различных моделей модернизации, но и, возможно, наметить основные тенденции современности. Похоже, что после нескольких столетий европейского доминирования, когда развитие одного континента в главном определяло пути мирового развития, цивилизации вновь становятся основными действующими лицами истории.


В чем причина нового исторического взлета древнейшей из мировых цивилизаций? Мы привыкли к тому, что истоки успехов европейской цивилизации лежат в смене общественных формаций, сопровождающейся радикальным по содержанию и методам освобождением от старого, препятствующего развитию. Способность избирательно «сбрасывать инерцию» стала главным условием стремительного возвышения Европы, сумевшей за короткий исторический промежуток выработать новые, динамичные формы бытия. Материальный прогресс стал важнейшим критерием развития, определяющим все остальные параметры общества. В решающей степени он был связан со способностью к постоянным инновациям, обеспечивающим увеличение скорости изменений. Линейный характер такого исторического движения предопределил, что все древние цивилизации, на протяжении тысячелетий видевшие своей главной задачей самосохранение и всеми силами уберегавшие себя от разрушения и деградации, стали безнадежно отставать от Запада. Инновации превратились в главную характерную черту европейской модели развития, в то время как за восточными прочно закрепилось название традиционных, т.е. инертных, не ценящих время и поэтому проигрывающих в скорости. Набранная ими инерция покоя препятствовала смене парадигмы развития. А те качества, которые позволили им уже на ранних стадиях обрести завершенные, целостные и стабильные формы существования и создать первые в мире цивилизации, после соприкосновения с динамичным внешним миром в одночасье превратились в свою противоположность и угрозу существованию.

Однако глобализация не только заставила страны Востока революционным образом сменить традиционную модель развития. Став в ХХ в. триумфом западной модели развития, она продемонстрировала уязвимость Запада с неожиданной стороны. Оказалось, что Запад быстро развивался лишь до тех пор, пока существовало пространство для экспансии. Глобализация, став закономерным итогом его развития, принесла новые вызовы, преимущества в ответе на которые оказались у другой стороны. Выработанные Западом динамичные формы поддержания стабильности (рынок и демократия), оказались далеко не универсальными, но не в пространстве, а во времени, т.е. оказались адекватны только определенной - восходящей - фазе развития. Восток между тем сумел сохранить преемственность традициям социальной организации и цивилизационным нормам, которые актуализировались в современности и открыли ему дорогу в будущее. Выяснилось, что время и пространство – важнейшие ресурсы развития, но если суверенитет над пространством может быть оспорен и постоянно оспаривается, то суверенитет над временем, преемственностью и традициями неоспорим. Наступивший мировой кризис помимо актуального, экономического содержания показал, что человечество подошло к «точке коррекции», главным содержанием которой будет переосмысление связей и пропорций современности, построенной на инновациях, и традиций, обращенных к истории и ориентированных на стабильность.


1. ЦИВИЛИЗАЦИИ В МИРОВОЙ ИСТОРИИ.

Прежде чем перейти к рассмотрению особенностей современного Китая, необходимо сделать несколько предварительных замечаний относительно предмета рассмотрения. Цивилизация – одно из наиболее общих и поэтому одно из наиболее сложных понятий, которое затрагивает множество явлений и при этом не должно вступать в противоречие ни с одним из них. Именно этим объясняется то, что общепризнанного определения «цивилизации» до сих пор не существует. Обычно оно смешивается с другим, близким по смыслу понятием «культура», у которого тоже нет четкого определения. Одни и те же черты и свойства относятся и к культуре, и к цивилизации. Часто эти понятия вообще используются как синонимы. [1] Например, «цивилизованность», безусловно, означает высокий уровень культуры, а не что-то другое. Вместе с тем, в мире достаточно работ посвящено изучению цивилизации и культуры, их взаимодействию, наиболее авторитетные из них немецких авторов (О.Шпенглер) и А.Тойнби, в последнее время к ним часто причисляют еще и С.Хантингтона. Но до сих пор проблема остается не решенной. Чем больше внимания к этим понятием, тем неизбежно более расплывчатым становится их содержание, что является одним из важнейших свидетельств методологического и концептуального кризиса современного обществознания.

Анализ цивилизации как сложного социально-исторического феномен следует начинать с первичного звена, с культуры. Начиная с животного мира культура – это всегда выделение из окружающей среды и, соответственно, самоограничение. Культура в биологическом смысле – это культура фундаментального уровня – клетки, или, для сложных организмов – вида. Человек появился как биологический вид, но в результате мутации (революционных по характеру, но пока необъяснимых изменений) у него стали нарастать не только биологические отличия, но и иные, которые мы сейчас называем социальными. Человек не просто выделился из окружающего мира, как это делали до него все живые организмы, он выделился еще и из животного мира.

Согласно наиболее распространенным представлениям, труд создал человека, когда он стал энергично и агрессивно преобразовывать внешний мир, создавать «вторую», искусственную природу. Поэтому считается, что в основе человеческого общества лежит материальная культура, уровень которой определяет степень развития общества в целом. До сих пор это господствующая точка зрения. В зависимости от способа взаимодействия с внешним миром выделяют кочевые цивилизации, земледельческие, индустриальные, постиндустриальные или информационные и т.д..

В соответствии с другой, главным отличием человека от животного мира стали нормы поведения. Человек выделился из природы не потому, что создал собственный материальный мир, а потому что приобрел новые характеристики, связанные с социальностью, жизнью в коллективе, с качественно иной формой поддержания стабильности и организации. История приобрела характер эволюции нравственных принципов, которые и создали социальный мир и человеческую культуру. Первые нравственные нормы и этические концепции были тесно связаны с религией, поэтому и сегодня цивилизации часто отождествляют с религиями.

Вне зависимости от того что берется за основу, уровень развития культуры определяется степенью ее отличия от естественной природы, от животного мира, а не степенью приближенности к некой нормативной культуре. В этом отношении цивилизованность как показатель приближенности, как правило, к западной культуре, не может служить бесспорным критерием развитости. С культурой тесно связано понятие «идентичность», понимаемое как совокупность свойств и качеств и их проявлений во внешнем мире.

Со временем угрозу для существования социума стала представлять не только природная среда, но и конкурирующие социумы. Возникла качественно новая ситуация – конкуренция культур – не только борьба с природой, но и с себе подобными, что потребовало новых форм социальной организации, интегрировавших материальные и духовные составляющие в единое целое. Прочное объединение материальной и духовной культур мог обеспечить только единый консолидирующий центр. Таким центром стала политическая организация общества, которая на сегодняшний день предлагает высший статус социальной стабильности. Появляется интегральная характеристика общества, которая включает материальную и духовную культуру, в виде определенного политического образования, обеспечивающего их длительное согласованное соразвитие.

Таким образом, цивилизацию можно представить как способ воспроизводства культуры в самом широком смысле. Из этого следует другое важнейшее ее качество. Цивилизация – основной субъект исторического развития, потому что она существует дольше других исторических субъектов и, соответственно, влияние ее на мировой исторический процесс больше. В общем виде цивилизация – это форма существования и воспроизводства культуры в последовательном и параллельном состоянии. (Например, европейская цивилизация – это античная, средневековая и новоевропейская культуры. При этом предыдущая является не только основой для последующих, но и сама продолжает существовать в определенных ареалах и формах.) Так, основные черты западной цивилизации – дискретность, агрессивность и рациональность – воплотились в политических механизмах – демократических формах управления в Античности, в противоборстве светской и церковной властей в Средневековье, в разделении властей сейчас.

Главным способом существования европейской цивилизации была экономика. Формационная теория описала конкретно-исторические формы воспроизводства западной цивилизации. Универсальный характер материальной культуры позволял измерять европейскими способами производства все остальные культуры и цивилизации. Но возможна и другая форма бытия, в основе которой лежит не материальное воспроизводство и экспансия, а культурные ограничения и нравственное совершенствование, свойственные, например, Китаю.

Один из наиболее убедительных аргументов в пользу того, что цивилизация является формой воспроизводства культуры, заключается, на мой взгляд, в том, что Россия и Китай не стали в полном смысле формационно завершенными странами. Сейчас в Китае в той или иной степени возрождаются черты традиционного общества и так называемого азиатского способа производства. В политической и экономической жизни России также очень многое стало напоминать то, что было в советское время и даже значительно раньше.

Существование в рамках цивилизационного подхода других категорий (универсализм, идентичность, тип развития и пр.) свидетельствует о том, что у него нарабатывается свой категориальный аппарат, способный предложить концептуально новую модель описания мира.


  1. КИТАЙ В ИСТОРИИ МИРОВОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ.

Многообразие развития современного мира принято исследовать в сравнении с европейской цивилизацией, которая получила это право не только по причине своей относительно хорошей изученности, но и в силу ее решающих заслуг в переходе человечества к современности. История Европы стала фундаментом для построения «стандартной», нормативной теории общественного развития. Особенности других цивилизаций, равно как и вся их история воспринимаются сегодня преимущественно сквозь призму европейского исторического опыта. До сих пор под общим часто понимается только то европейское, что можно уловить в других регионах мира, а отсутствующее в Европе – как отклонение, свидетельствующее, в лучшем случае, об отсталости. В первую очередь это относится к экономике, где превосходство Запада очевидно, а критерии до сих пор были бесспорны. Следствием этого частного превосходства стала универсализация других черт европейской культуры – ценностей, нравственных норм и политических институтов.

В этом контексте значимая, т.е. все еще вызывающая интерес, уникальность китайской цивилизации связывается с обусловленным его историческим развитием общественным укладом, традициями культуры, искусства и философии, в то время как его экономическое развитие в целом оценивается как одна из вариаций неразвитых, ранних или даже примитивных форм экономики, существовавших и в западной части света, но утративших способность к развитию и впавших в стагнацию. С этим связаны бесконечные дискуссии об эндогенных ростках капитализма в Китае. [2] Его экономическая неразвитость предопределила превосходство европейской цивилизации в процессе первых масштабных контактов между ними. Оставив на долю китайской уникальности этнографические арабески, не представляющие практической ценности для современного мира, Европа утвердилась в качестве локомотива мировой истории. Однако изложенную схему можно оспорить. Линейные схемы редко оправдываются на практике, даже если в их основе лежит такая важная часть общественной жизни как экономика.

На протяжении столетий Китай являлся основным экономическим центром мира, еще в начале XIX в. его доля составляла треть мирового ВВП и превосходила ВВП Европы (27%), Индии (16%), и США (2%). [3] Начиная с Античности китайская продукция повсеместно пользовалась огромным спросом, в то время как в Китае европейские товары не были востребованы вплоть до второй половины XIX в., т.е. до того момента, когда он уже превратился в полуколонию. Изменить отрицательный торговый баланс в пользу Англии был призван ввоз опиума в Китай на рубеже XIX в., сыгравший важнейшую роль в истории страны. [4] Китай был не только экономическим гигантом, но и крупным центром мировой торговли. Но все это не помогло ему в противостоянии с Западом. Причины его поражения, как из этого следует, не были сугубо экономическими.

Появившись из хаоса, мир, чтобы не впасть в хаос снова, на всех этапах своего развития должен был искать стабильные формы существования, избирая для этого различные стратегии. Китайская цивилизация с самого начала ориентировалась на построение гармоничных отношений с окружающей средой, минимизируя, тем самым, его деструктивное воздействие. Китайский социум встраивался в природу, подстраиваясь под ее законы, и не предпринимал попыток радиально изменить внешний мир с целью создать комфортное для себя пространство. Императивом его бытия было использование и совершенствование существующего, а не преобразование окружающего под искусственно созданный идеал. Китайские религиозно-философские учения не ставили целью создание нового общества, их идеалом было поклонение старине и традиции. Отсутствие экспансионистских мотивов в отношении внешней среды определило характер китайской экономики, ориентированной на удовлетворение ограниченного числа чрезвычайно скромных потребностей, а не на экспансию и создание искусственной природы. Постепенно сложилось несколько фундаментальных принципов социальной организации традиционного китайского общества.

Во-первых, главной сферой жизнедеятельности считалось сельское хозяйство – не только наиболее близкое окружающей среде и непосредственно связывающее человека с природой, но и направленное на такие отношения с ней, в которых плодородие земли зависело исключительно от количества вложенного живого труда, а не от совершенствования техники и технологии, объективно выступающих в роли антагониста естественной природы. Совершенство, достигнутое при определенном сочетании факторов внешней среды, положило предел эволюции аграрного производства, которое сохранилось практически в неизменном виде до середины ХХ в.

Во-вторых, организация живого труда была строго регламентирована государством, у индивида не было шансов выйти из существующей системы экономических отношений. Государство контролировало и регулировало землепользование, регулярно проводило переписи населения и земельного фонда, первая из которых прошла в 2 г. н.э. Результатом указанных обстоятельств стало позднее появление в Китае индивидуального хозяйства. Частной собственности на землю в Китае так никогда и не сложилось. [5]

В-третьих, определяя стратегию развития, императорский двор вводил государственные монополии, строго контролировал ремесло и торговлю, которые своим индивидуальным характером и динамизмом представляли угрозу для регламентированного мира социально-экономических отношений. Этой же цели служила сложная процедура отбора на государственные должности и как следствие высокоразвитая государственно-административная система, не имевшая аналогов в мире. Вместе с тем, строгая регламентация хозяйственной жизни, а также создание удобных транспортных артерий и формирование внутреннего рынка способствовали развитию высокого уровня ремесел и росту городов. В эпоху династии Сун (960-1279) численность городского населения составляла 10%, но в отличие от Европы города, являясь в первую очередь административными центрами, не получили экономических и политических свобод и не стали самостоятельными точками роста. Государственная централизация ресурсов способствовала аккумуляции и концентрации средств на важнейших направлениях. Высокой ролью государства обусловлено раннее появление в Китае книгопечатания, бумажных денег, крупнотоннажного морского флота и т.д. Но технический прогресс, с которым в Европе принято связывать развитие экономики, в т.ч. промышленный переворот и его подготовку, не привел к аналогичным изменениям в Китае. Централизованный государственный заказ способствовал бесконечному совершенствованию ремесленной продукции, но не позволял ее производителям выйти за строго очерченные рамки, не давал возможности проявить и реализовать на практике инициативу, ограничив пространство индивида для инноваций социальным заказом. Вместе с изъятием прибавочного продукта наверх уходили инициатива и ответственность.

В-четвертых, поскольку все сферы деятельности общества регулировало государство, главным классом стало чиновничество, важнейшей функцией которого было поддержание стабильности. Одним из следствий господства государственных принципов регулирования стало то, что и наибольшую угрозу общественной стабильности представляло нравственное разложение бюрократического аппарата – коррупция, непомерные государственные расходы, рост налогов и т.д., а не экономические причины – стихийные бедствия, неурожаи, для борьбы с которыми у государства существовал отлаженный механизм.

В целом, сформировавшийся в Китае способ бытия был основан на ответственности государства за все аспекты развития. Его социально-экономический эквивалент получил название азиатского способа производства.

В античной средиземноморской цивилизации семейные отношения и родовые формы организации общественной жизни отошли на второй план, развитие стало зависеть от индивида, который обладал правом на вторжение в окружающую среду и который за счет своих рисковых операций постоянно осуществлял внешнюю экспансию, расширяя тем самым ресурсную базу всего общества. Так появилась собственность, которая стала важнейшим фактором стабильности и позволяла успешно преодолевать стихийные и социальные катаклизмы. Изначально она характеризовала не общественные отношения, а отношения с природой. [6] Активность индивида усиливала дискретность общества и способствовала возникновению множественных связей и отношений, более гибких и восприимчивых к переменам, чем отдельный человек. Отношения между динамичными индивидами, претендовавшими на ограниченные ресурсы, приняли форму конкуренции, «войны всех против всех». На протяжении двух тысячелетий Запад искал средства поддержания стабильности в этом динамичном мире. В конце концов, дискретность социального бытия была институализирована: в экономике – в виде системного разделения труда, которое приняло форму кооперации и сотрудничества; в политике – в виде разделении властей, и превратилась в мощный фактор роста. Успешные эволюционные поиски устойчивых форм сосуществования сотрудничества и конкуренции привели к появлению нового, высоко динамичного западного мира, ориентированного на эффективное использование ресурсов и внешнюю экспансию. Расширенное воспроизводство и массовость стали основой его экономической модели.

В западном представлении об иных цивилизациях главным также считались особенности экономического развития – борьба за средства существования и их присвоение. От степени успеха в этой борьбе цивилизация признавалась развитой или неразвитой.

В Китае главным показателем цивилизованности была не степень покорения природы, частью которой считалось общество, а степень поддержания гармонии с ней. В основе цивилизации лежала не экспансия, а ограничения, накладываемые традициями духовной культуры, и всесторонний контроль за их соблюдением в масштабах всего общества. Созданные государством многообразные механизмы поддержания существующих отношений обеспечивали преемственность, позволяя накапливать богатство, но другим, чем в Европе способом – не расширенным воспроизводством, а ограничением потребления.

В итоге в Китае сформировался исторический субъект отличный от европейского. Поскольку любой материальный прогресс был для китайцев, прежде всего, нарушением природной предначертанности, потенциально фатальным по своим последствиям, то и позитивное утверждение идентичности должно было лежать в иной сфере – в нравственном совершенствовании. История для Китая была, прежде всего, процессом нравственного роста при сохранении в неизменном виде освященной традицией предков политической системы. На фоне бурных событий XVII-XIX вв. в Европе европейцы не увидели в Китае ни экономической истории, ни политической истории, ни истории науки и техники. Отсутствие, а тем более стойкое сопротивление системным изменениям в экономике и общественном устройстве, позволяющим совершенствовать технологию преобразования внешнего мира и экспансии, было приравнено европейцами к варварству. В свою очередь и китайцами европейское пренебрежение нравственным совершенствованием, измерение истории техническим прогрессом и сменой общественно-политических режимов, опасными и деструктивными по своей природе, квалифицировалось как варварство. В китайских источниках того времени неоднократно отмечалась главная черта «западных варваров» - неумеренность в потреблении и экспансии. «Известно, что по нраву своему варвары ненасытны. В своем продвижении вперед они никогда не удовлетворяются достигнутым и всегда стремятся продвинуться еще дальше.» [7]

Ориентированный на стабильность и гармонию Китай при соприкосновении с западной цивилизацией не смог найти силы для противодействия чуждой для его собственного исторического опыта экспансии.


3. ОСОБЕННОСТИ ЭВОЛЮЦИИ.

Все развитие китайской цивилизации с первой половины XIX в. определялось внешним воздействием, которое в корне нарушило привычный порядок вещей. Китай первым из мировых цивилизаций испытал на себе последствия глобализации, но в отличие от европейских стран в качестве объекта. Являясь органичным результатом внутреннего развития, глобализация не оказывала деструктивного влияния на Европу. В Китае, наоборот, она приняла форму модернизации, т.е. внутренней трансформации с целью адаптации к внешнему воздействию. Его опыт тем более ценен, что огромная по масштабам централизованная цинская империя не была покорена европейскими державами. Она была вынуждена самостоятельно искать ответы на западное вторжение в отличие, например, от Индии, на протяжении нескольких поколений напрямую усваивавшей уроки Запада.

Все попытки реформирования, предпринимавшиеся изнутри, будь-то стихийные крестьянские восстания или проводившиеся государством реформы, ориентировались на внешнее проявление западного превосходства и не в состоянии были ухватить его сущностное зерно, оставаясь в кругу традиционных представлений. Только после крушения империи появилось политическое пространство для динамизма, способного придать преобразованиям необходимый импульс. Его практическая реализация была связана с силой, готовой принудить общество к соблюдению новых социальных принципов и норм, т.е. исполнять принципиально те же функции, что и административно-государственные органы империи. Но и после 1911 г. все утверждавшиеся во власти политические силы рано или поздно воспроизводили архетип императорской модели управления. На определенном этапе сопротивление социальной среды реформам неизбежно поддерживалось инерцией государственно-административного аппарата, оказавшегося не в состоянии вырваться за пределы тысячелетиями отлаженного механизма управления. Новые формы организации не могли перебороть традиций ни в сельском хозяйстве, ни в промышленности. Государство по-прежнему обладало монополией на инициативу, но, используя ее для защиты цивилизации, невольно возвращало китайскую историю в привычное русло. Провести необходимые преобразования могла только авангардная партия, уже существовавшая к тому моменту в России. Именно ее организационно-политические принципы в первую очередь постарались заимствовать все китайские революционеры вне зависимости от идеологической ориентации.

Социалистическая теория и практика имели еще одно важное достоинство. Высокоцентрализованная система власти не только отвечала текущим политическим и социально-экономическим задачам, но и соответствовала китайской политической традиции. Социалистические идеи легко вписывались в традиционную систему «смены мандатов» правящих династий. Практика «освобожденных районов» периода гражданской и антияпонской войн по всем внешним признакам напоминала крестьянские восстания, а руководство КПК – крестьянских вождей, более динамичных, но и более близких основной массе населения, чем руководство Гоминьдана. Политические традиции, таким образом, сохранили свою роль при выборе стратегии развития страны. Социалистические преобразования после 1949 г. были более последовательны и радикальны, но первые же успехи вновь усилили тенденцию к возрождению прежнего механизма государственного управления как на системном, так и на личном уровне, именовавшуюся в новых обстоятельствах «перерождением».

В целом, вся китайская политическая история до последней четверти ХХ в. решала одну и ту же проблему – искала новую, нравственно совершенную власть, которая могла бы сменить консервативную, нравственно обанкротившуюся. Эффективность власти самостоятельного значения не имела, поскольку напрямую связывалась с ее нравственными качествами. Во главе этой борьбы в КПК и до, и после революции 1949 г. оставался Мао Цзэдун, что и помогло перенести этот традиционный для китайской политической культуры конфликт в современность. Последней попыткой преодолеть инерцию цивилизационной матрицы стала «культурная революция», основательно поколебавшая нравственные устои китайского общества, но одновременно продемонстрировавшая грань, за которой начиналось небытие.

К середине 1970-х годов выяснилось, что успешная модернизация невозможна при политическом диктате традиции, но и попытки полностью отказаться от нее не ведут к успеху. Необходимо было эмпирическим путем найти условия для синтеза национального китайского и западного, чтобы придать традиционной культуре модернизаторские функции и связать ее с современностью. Эта задача качественно отличалась от институализации традиции в Европе, интегрировавшей дискретность в стабильное социальное пространство. И требовала нового отношения к западным заимствованиям, прежде всего к социализму.

На начальном этапе социализм помог Китаю найти современную форму мобилизации внутренних ресурсов и укрепиться перед лицом внешнего мира, но не вписаться в него в качестве полноправного субъекта. Мир разделился на два лагеря, один из которых был больше, сильнее и продолжал играть определяющую роль. Вместе с тем, успехи модернизации ослабили ощущение внешней угрозы, лежавшей в основе мобилизационной модели. Некоторое время тезис о ее существовании искусственно поддерживался, но очень скоро стало ясно, что постоянная мобилизационная готовность дать ответ на внешние вызовы предполагает крайне неэффективную трату ресурсов. (Примером такой стратегии, вероятно, можно считать С.Корею и Кубу, которым опасность - явная или мнимая - вооруженного вмешательства до сих пор не позволяет провести эффективные экономические преобразования.) Китай адаптировался, но не стал частью мировой динамично развивающейся среды и продолжал отставать. Еще недавно очевидные достоинства его антикризисной мобилизационной модели исчезали. Повторялась ситуация XIX в., когда мощная, но инертная Цинская империя не смогла ответить на внешние вызовы. Эти исторические параллели подталкивали к новому витку поисков системного ответа, чтобы найти не навязываемую давлением извне и не конфронтационную идентичность. В центре внимания вновь оказалась экономика.

Историческая заслуга возглавившего в 1978 г. реформы Дэн Сяопина перед китайской цивилизацией состоит в переходе от конфликта традиций и современности, внесенной внешним влиянием и революциями, к их синтезу. Он начался с попятного движения, с восстановления роли традиций политической культуры, в т.ч. новых, революционных. Критика «культурной революции» и «командно-административной» модели социализма не привела к отрицанию предшествующего периода, места Мао Цзэдуна и КПК в истории нового Китая. Китайцы тактично сохранили верность марксизму, местами изменив его ключевые положения. В итоге им не потребовались новые процедуры легитимизации власти, что позволило сохранить движущую силу преобразований.

Благодаря этому реформам впервые удалось выйти за рамки цивилизационной традиции и, признав важность экономического развития, допустить личную инициативу в контекст традиционной культуры, прежде всего в экономику. Инициатива перестала быть исключительной прерогативой государства. Рыночные механизмы конкуренции были инкорпорированы в общественную систему, дав простор для инициативы внизу при сохранении жесткой централизованной власти наверху. В сущности, такое предоставление инициативы было еще одной инициативой государства, сохранившего за собой все высоты в экономике и политике. Она позволила восстановить традиционные механизмы общественного устройства, вернув обществу стабильные формы существования. Не случайно реформы начались с наиболее типичной среды, с деревни, которая в течение 2-3 лет практически восстановила традиционные формы хозяйствования.

Конфликт иностранного и китайского был институализирован в «социализме с китайской спецификой». Внешне это представлялось как преодоление идеологической и экономической несовместимости капитализма и социализма. Тезис о национальной специфике был использован для корректировки марксизма, но не с точки зрения традиции, а с позиций современности. В КНР последовательно был провозглашен товарный характер экономики (1984), коммунистическая идеология перестала считаться ядром духовной культуры (1986), был признан рыночный характер экономики при социализме, одновременно важнейшей стратегической целью Китая стало считаться «укрепление совокупной мощи государства» (1992), компартия была провозглашена авангардом «всего китайского народа и китайской нации» (2000), новым социальным ориентиром было названо общество «сяокан» (общество малого благоденствия) (2002). Таким образом, было создано новое концептуальное пространство развития.

Решение отказаться от конфронтационности и стать частью внешнего мира, живущего по экономическим законам, заставило Китай принять основные принципы его построения и организации. Использование рыночных механизмов указало на конкурентные преимущества китайских предприятий на внешнем рынке и помогло Китаю найти место в мировой экономике. «Платой» за это были его ресурсы – огромная масса хорошо отмобилизованной, дисциплинированной и очень дешевой рабочей силы, избыток которой создавал серьезные трудности для развития страны. Внешний мир увлек инертную массу населения в свой динамичный и стремительно ускоряющийся поток, превратив ее в экономическое преимущество в новой неконфронтационной среде.

Для успеха модернизации необходимо было решить последнюю задачу – обеспечить устойчивость поступательному движению, т.е. создать такой механизм передачи власти, который бы обеспечивал сохранение динамизма, но не давал шанса политическим оппонентам ее перехватить. Исторический и политический опыт Китая сыграл исключительно важную роль в этом процессе.

«Культурная революция» дискредитировала роль социального идеала и коммунистической идеологии. Оставшись без ориентиров, закрытое прежде общественное сознание смогло по-новому взглянуть на действительность. Реакцией на этот конфликт идеологии и политики стало появление лозунга «практика – единственный критерий истины», открывшего практические возможности для инициативы. Вернувшееся из изгнания накануне реформ старшее поколение руководства во главе с Дэн Сяопином не обладало высшими партийными постами, но имело высокую партийную репутацию, обретенную ранее. Традиции политической культуры Китая сохраняли за ним высокую роль вне зависимости от официальных постов. Это позволило ему использовать личный авторитет для укрепления партийного механизма, а не для его дальнейшей дискредитации. КПК четко разделила идеологию и политические ошибки предшественников. Сохранив преемственность власти, Дэн Сяопин не дал поводов усомниться в легитимности существующего политического механизма и сохранил возможность для его постепенного реформирования в будущем. Для придания ему динамизма необходимо было, прежде всего, ввести периодическую смену власти, что на практике облегчалось преклонным возрастом самого Дэн Сяопина, который к тому же никогда не занимал высших постов ни в партии, ни в государстве. Для повседневной практической работы им были привлечены более молодые кадры, которые и получили высшие посты на рубеже 1980-х годов. [8] Этот эмпирически сложившийся алгоритм смены власти затем был институализирован в механизм политической преемственности, в окончательном виде включающий отказ от пожизненного занятия постов и обязательной сменяемости руководителей всех уровней; канонизацию уходящего лидера в документах КПК и КНР («идеи Мао Цзэдуна», «теория социализма с китайской спецификой» Дэн Сяопина, «идея тройного представительства» Цзян Цзэминя); постепенную передачу власти и последующую идейно-политическую канонизацию нового лидера. Главная политическая заслуга современного китайского руководства в том, что, приведя общество в движение, оно смогло найти стабильные формы политического устройства, позволившие осуществить впечатляющие экономические изменения.

Вслед за этим проводимая КПК политика модернизации стала приобретать новые черты, превращаясь из единовременного акта приведения реформируемого организма в соответствие определенным критериям в тип развития, стремящийся к постоянно повышающейся планке мирового уровня. Этот механизм выглядит настолько убедительно, что получил на Западе наименование «пекинского консенсуса» или «авторитарного капитализма», который стал рассматриваться как серьезный вызов западной модели развития. Выросший из переходности и сохраняющий с нею генетическое родство, он, безусловно, адекватен характеру эпохи, в которой переходность на длительное время стала постоянно действующим фактором действительности.

На фоне успешного приспособления Китая к современности Запад оказался не готов к отражению новых вызовов, не связанных с материальной культурой – незаконной иммиграции, внутренним социо-культурным и религиозным конфликтам, терроризму и т.д. Отработанные им способы влияния и экспансии оказались неэффективны для противодействия такого же рода внешнему воздействию, что уже привело к усилению роли государства и форм контроля за всеми сферами жизни, включая экономику. Это потенциально самый мощный вызов западной цивилизации, поскольку затрагивает ее фундаментальные, ценностные основы. Уязвимость цивилизационного ядра, возможно, более серьезная проблема, чем недостаток опыта экспансии. Запад может оказаться в той же ситуации, в какой находился Восток, поставленный перед неизбежностью искать противодействие проникновению европейской цивилизации в XVIII-XIX вв. Они вновь оказались в противоположных фазах.
4. КИТАЙ И СОВРЕМЕННОСТЬ. ПЕРСПЕКТИВЫ.

Китай выполнил важнейшее условие своего возрождения – прорвал историческую и пространственную изолированность и встроился в современный мир, став его неотъемлемой частью. Современность внесла в сельское хозяйство новые технологии, последовательно отвергавшиеся традиционным китайским обществом. В результате высоко интенсивный труд, являвшийся основной экономической чертой древнекитайской цивилизации, обрел вторую жизнь. Механизация, удобрения и гербициды (Китай стал крупнейшим мировым производителем и потребителем) повысили продуктивность аграрного сектора и высвободили огромную массу живого труда, который был перераспределен из сельского хозяйства, натурального по происхождению, в промышленность, строительство и другие отрасли народного хозяйства. Одновременно, доступ к интеллектуальным и природным ресурсам внешнего мира позволил ему соединить свой главный капитал – традиционную, простую рабочую силу с высоко технологичными отраслями современного производства, испытывавшими в Европе и Северной Америке дефицит дешевого ручного труда.

Итогом этого стало на второе место Китая в мире по ВВП по паритету покупательной способности, по обменному курсу по разным оценкам он выйдет на первое место в 2020-2040 гг. Сейчас он производит более 500 млн. т. стали (37 % мирового производства), 2,5 млрд. т. угля (45% мировой добычи), 1,4 млрд. т. цемента (более 50% мирового производства), и потребляет, соответственно, 35% мирового потребления стали, 47% угля и более 60% цемента. Его золотовалютные резервы составляют 2 трлн. долларов, т.е. более 10 % от ВВП США. Китай вновь стал экономическим гигантом и, кажется, никто и ничто уже не может ему помешать стать экономической сверхдержавой, с чем вынуждены соглашаться даже США. [9]

Вместе с тем, экономический рост не привел к непреодолимому разрыву в уровне жизни населения и не породил острых социальных конфликтов. Этому способствовала как традиционная модель потребления, так и предпринимающиеся КПК меры, направленные на сдерживание социального напряжения. Перспективы социально-политической дестабилизации в Китае сегодня минимальны. Это важнейшее достижение китайской цивилизации, для которой наибольшую угрозу всегда представлял не недостаток материальных благ, а недоверие к власти, сомнение в ее нравственном превосходстве и способности решать социальные проблемы.

С точки зрения набранной динамики у КНР блестящие перспективы в ХХI в. Однако с быстрым экономическим ростом в последние десятилетия неразрывно связаны все центральные проблемы его развития. Избранная на рубеже 1980-х годов экономическая модель была ориентирована на быстрый рост совокупных показателей, рост «совокупной государственной мощи». В сущности, эта модель - модель индустриально-промышленной фазы развития, была единственно возможной для Китая, поскольку позволяла в максимальной степени использовать его конкурентные преимущества - дешевую рабочую силу. Уверенно продвигая Китай по валовым экономическим показателям в число мировых лидеров, китайский экономический рост сопровождался крайне сдержанным технологическим развитием. Этот «рост без развития» до сих пор связан с увеличением объемов живого ручного труда, а главной его проблемой по-прежнему является избыток рабочей силы и ее качество.

К этому следует добавить, что традиционная для Китая модель взаимодействия с окружающей средой не способствовала формированию в его культуре ответственного отношения к последствиям преобразования природы, которое всегда было максимально деликатным, не вело к ее разрушению и, следовательно, не требовало выработки особых мер и норм по ее защите. В отличие от Европы, где инициатива и ответственность формировались параллельно на протяжении столетий, распространение частной инициативы в Китае усиливает негативные побочные проявления роста. Следствием этого является соответствующий характеру труда и качеству рабочей силы рост отходов производства, в отличие от сельскохозяйственных не утилизирующихся природой автоматически, высокая энергоемкость и материалоемкость продукции, загрязнение окружающей среды и т.д., т.е. низкая эффективность.

В начале XXI в. руководству КНР стало окончательно ясно, что, мир, в который Китай встраивался последние 150 лет, уходит в прошлое, и несмотря на высокие темпы, рост достигается устаревшими методами. На XVII съезде КПК (2007 г.) была поставлена задача перейти к созданию инновационной экономической модели. На пути к ней КНР предстоит дать ответ на несколько серьезных вызовов. Прежде всего, конвертировать имеющиеся цивилизационные ресурсы в новые ценности развития.

Став частью внешнего мира, Китай не только приобрел возможность реализовать свои конкурентные преимущества, но и стал испытывать от него огромную зависимость. Последствия начавшегося в 2008 г. экономического кризиса могут оказаться для него достаточно тяжелыми, непосредственно затронув фундамент его «экономического чуда» - экспортоориентированные отрасли. Попытки увеличить внутреннее потребление, предпринимающиеся в Китае в последние годы, не привели к впечатляющим результатам. Традиционная модель потребления сохранилась. По данным социологических опросов китайское общество до сих пор отличается самой высокой в мире нормой сбережений. Даже среди молодежи наибольшее значение бережливости придавали в КНР (118 пунктов, 1 место в мире), Гонконге (96 пунктов, 2 место), Тайване (87, 3 место), Японии (80, 4 место), Ю.Корее (75, 5 место). Среди западных стран наивысшие показатели у Голландии – 44 пункта. [10] Однако низкий уровень потребления представляется не самой серьезной проблемой, поскольку государство сейчас, как и в древности, способно надежно контролировать и направлять развитие экономики, особенно в кризисных ситуациях.

Преодолеть технологическую зависимость гораздо сложнее. Зависимость КНР от импорта техники и технологий в ведущих отраслях экономики составляет более 50%. КНР выплачивает 20% роялти за произведенные мобильные телефоны, 30% за компьютеры. Несмотря на то, что Китай кратно превосходит Индию по объемам экспорта, он уступает и будет кратно уступать ей по экспорту IT-продукции к 2010 г. Китай энергично пытается решать эту проблему. Сегодня он занимает первое место в мире по численности студентов (20 млн.), в т.ч. обучавшихся за рубежом (более 1 млн.), постоянно растет доля ВВП на науку и образование. По численности ученых в 2003 г. он опередил Японию, но еще значительно уступает США и ЕС, а по объему финансирования исследований продолжает отставать и от Японии. Заметный рост использования патентов как важный показатель инновационного процесса не сопровождается в КНР сопоставимыми собственными наработками. Китай не входит даже в десятку стран по числу заявок на изобретения и по числу изобретений, уступая таким странам как Голландия, Швейцария и Швеция. [11]

Другая проблема, у которой пока нет очевидного решения – демографическая. К 2030 г. в Китае избыток рабочей силы сменится ее дефицитом, что потребует кардинальных изменений в экономической модели, на этот раз уже тесно связанных с изменениями в традиционной культуре.

На Общем собрании Академии наук КНР 23 июня 2008 г. (в КНР две «больших» академии: Академия наук и Академия общественных наук) Ху Цзиньтао назвал одной из главных задач «поиск и воспитание выдающихся кадров научных сотрудников», поскольку «наука является первейшей производительной силой». (Эту же мысль применительно к России озвучил Д.Медведев в Послании Федеральному собранию 5 ноября 2008 г.)

Однако для практического решения этой задачи необходимо преодолеть ряд трудностей, вызванных цивилизационной спецификой. Во-первых, несмотря на рост финансирования, эффективность вложений в науку остается очень невысокой. Частично это объясняется тем, что традиционной китайской культуре не свойственно агрессивное проникновение в природу, на которое способна западная цивилизация. Китайцы непревзойденные мастера совершенствовать все, что уже принадлежит человечеству, но не создавать принципиально новое, чреватое масштабными и деструктивными изменениями.

Во-вторых, уникальная культура – источник феноменальной жизнеспособности – не позволяет Китаю стать мировым центром притяжения интеллектуальных сил и, таким образом, занять лидирующие позиции в фундаментальной науке. Иначе говоря, вписавшись в глобальную экономику, Китай пока не может первым сделать следующий шаг, и поэтому обречен на отставание. Характерный пример, Китай уступает большой и важный сегмент рынка программного обеспечения Индии по причине языкового барьера и связанного с этим снижением оперативности разработок, несмотря на общепризнанную неряшливость индийский программистов по сравнению с китайскими.

Колоссальный цивилизационный опыт нахождения стабильных форм существования, в т.ч. в процессе реформ, позволил Китаю выйти из глубочайшего цивилизационного кризиса и найти свое продолжение в современности. Вместе с тем, преждевременно утверждать о нахождении КНР нового, инновационного пути развития, скорее речь идет о важном этапе формулирования этой проблемы. Сегодня эта задача осложняется тем, что и сама современность столкнулась с труднопреодолимыми препятствиями, возникшими внутри создавшей ее западной цивилизации.


5. МИРОПОРЯДОК И КИТАЙСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ. КИТАЙ В МЕНЯЮЩЕМСЯ МИРЕ.

На протяжении столетий важнейшим критерием силы государства на внешней арене являлся уровень экономического развития. Он определял место государств в мире, выстраивал их строгую иерархию и векторы тяготения. Сильным державам подражали, их авторитет опирался как на военно-экономический потенциал, так и на убедительную силу примера. Эти ценности определяли правила взаимоотношений, по которым за одними закреплялось преимущество, а другим гарантировалось подчиненное, но стабильное и поступательное развитие.

Глобализация внесла в эти представления существенные коррективы. Интернационализация производства стерла национальные границы и одновременно вышла за пределы западных культурных представлений. Растущая субъектность целого ряда государств по западным, экономическим меркам стимулировала нарастание отличий в гуманитарной сфере. Фаза экономического универсализма, позволившая миру перейти в новое состояние за счет всеобщей стандартизации, обнаружила признаки заката, стали нарастать и институализироваться отличия, прежде всего в политике и культуре. В наступающей фазе мирового развития – фазе идентичности – повышается значение стратегии сосуществования и приспособляемости к многообразному внешнему миру, которая вытесняет стратегию преобразования, практиковавшуюся последние столетия на пути к единому человечеству. Смена фаз неизбежно ведет к изменению критериев развития.

Почти двести лет главным фактором в развитии Китая считалось западное влияние, разрушавшее его самобытность. Неравноправное положение, в котором он оказался, стало мобилизующим фактором в борьбе за национальную независимость и сохранение идентичности. Вместе с тем, осознание собственной исключительности постоянно подталкивало Китай к борьбе за мировое лидерство. Мессианские идеи в разной степени, определяемой преимущественно историческими обстоятельствами, были свойственны всем китайским вождям ХХ в. – Сунь Ятсену, Чан Кайши, Мао Цзэдуну, но всегда они были связаны с превосходством китайской духовной культуры. Даже экономическое развитие, которое в конце 1950-х годов провозгласил целью Мао, должно было служить лишь обязательной чертой духовного превосходства.

В мире с недостатком материальных благ, где самым распространенным состоянием было существование на грани выживания, идеи и религии имели неизмеримо больший вес и привлекательность, чем в мире, где существовали острова и целые континенты экономического процветания. Переход Китая из первого мира во второй был самым мучительным этапом китайской модернизации. Окончательно курс на развитие экономики был закреплен реформами Дэн Сяопина, который впервые в китайской истории отдал предпочтение материальным ориентирам, прописав четкую экономическую цель - увеличение ВВП в четыре раза, а для ее достижения - заимствование рыночных методов ведения хозяйства и западных технологий. Точно сформулированная цель обеспечила достижение желаемых результатов, позволив вписаться в современный мир и занять в нем прочные позиции. Этот очевидный отход от конфуцианской традиции, измерявшей социальное развитие нравственными категориями, как ни покажется парадоксальным на первый взгляд, может считаться завершением кризиса китайской цивилизации, положившим начало синтезу.

Как только Китай согласился подвергнуть трансформации свою идентичность, преодолеть цивилизационную инерцию и измерять себя по универсальным критериям, он сразу же встал в первый ряд мировых держав, подтвердив свой высокий цивилизационный статус. Еще длительное время уступая ведущим странам мира по экономическим показателям на душу населения, он будет наращивать совокупные показатели, которые определяют место и роль государства на внешней арене.

Успешные экономические реформы изменили вектор внешней активности Китая. Западные методы хозяйствования превратили его в одну из ведущих торговых держав мира. Китай вновь подтвердил свои высочайшие адаптивные качества, важнейшей чертой которых, как сейчас стало ясно, является мощный, но симметричный ответ на вызовы внешнего мира. До сих пор пространство китайской экспансии ограничено направлением и глубиной западного проникновения в Китай, т.е. до последнего времени имело глобальный экономический характер. Темпы роста дают Китаю шанс в ближайшие 20-30 лет выйти на первое место в мире, заметно изменив мировой расклад сил.

Неопределенность, свойственная переходным эпохам, предполагает существование альтернативных сценариев мирового развития. Это обстоятельство вызывает обеспокоенность мирового, прежде всего западного, сообщества, не желающего расставаться с лидирующими позициями и инициативой и вытекающими из этого преимуществами. Созданная Китаем модель обладает не только способностью к мощному симметричному ответу. Кризис, переживаемый Западом, связан не просто с моделью экономического развития, а с его мировоззренческими основами. Показательна его оценка в современном Китае. В Отчете, опубликованном исследовательской группой Академии наук КНР 7 октября 2008 г., говорится: «В сегодняшнем мире по размерам государственного богатства и мощи США, безусловно, являются лидером, но в связи с тем, что они жадно преследуют экономические интересы и добиваются гегемонии в мире, не уделяя внимания моральному и нравственному облику, ответственности и доверию государству, они навлекли бедствие в виде «ипотечного кризиса»». [12]

Китай уже доказал, что может стать органической частью этого дряхлеющего мира, но ему также ясно, что он никогда не займет места индустриальной Англии XVIII в. как прообраза будущего мира и навсегда рискует остаться индустриальным Китаем XXI в. в качестве символа уходящей эпохи. В отличие от предыдущего состояния, которое требовало заимствований и стандартизации, определявших стратегию успеха при вхождении в «цивилизованный мир», выход из кризиса требует другой стратегии – инновационной, всегда индивидуальной по своему характеру.

Великими державами всегда считались страны, способные на историческую инициативу и особый путь развития, успех которого становился всеобщим достоянием с течением времени. У Китая сегодня есть шанс предложить миру альтернативу, в которой традиционные ценности могут актуализироваться и обрести продолжение. Мобилизационный тип развития, который в свое время предложил СССР, чтобы догнать мировых лидеров, сейчас готов переосмыслить Китай, но уже для того, чтобы найти ответы на новые вызовы. Способность к самоограничению свойственная китайской культуре и почти утраченная западной как реликт уходящей эпохи недостатка материальных благ и постоянной борьбы на грани выживания больше, чем возможная экспансия, вызывает растущую обеспокоенность Запада. Не сумев перебороть негативные тенденции и найти ответы на вызовы эпохи, мир будет вынужден подчиниться обстоятельствам и согласиться на снижение темпов роста и наступление исторического цикла экономии, ограничения и сдерживании. Но это будет уже не просто замедление темпов перед новым рывком, а зарождение нового способа социального бытия.

Расширение сферы взаимодействия с внешним миром многократно усилило роль внешнего фактора в политическом курсе КНР, которая в последние годы предпринимает энергичные усилия, чтобы вписаться в новую международную реальность. После радикальной ломки системы международных отношений в 1991 г. КНР была вынуждена встраиваться в складывающуюся мировую систему. Этот процесс облегчался рядом обстоятельств. Во-первых, к этому моменту КНР достигла первых значимых экономических результатов и существенно увеличила своей экономический потенциал. Обретенная за годы реформ «совокупная государственная мощь» позволяла ей претендовать на более заметное место в мировой политике. Во-вторых, разложение прежней конфигурации мира облегчило задачу обретения нового мирового статуса. Китаю не приходилось преодолевать сопротивление и ломать сложившиеся связи и отношения, что требовало особых, высоко затратных военно-политических и экономических методов, неизбежно провоцирующих рост конфликтности и напряженности. В-третьих, основные действующие лица на мировой арене, включая США, также были поглощены поиском нового места в мире, что давало китайскому руководству достаточно большой простор для маневра.

Внешнеполитическая концепция Дэн Сяопина «мир и развитие», главной задачей которой было обеспечение благоприятных внешних условий для экономического развития страны, успешно выполняла возложенные на нее функции до середины 1990-х годов. По мере втягивания КНР в мировую инфраструктуру на смену ей должна была прийти более активная и содержательная политика, которая бы не просто обеспечивала защиту интересов государства на международной арене, а активно создавала благоприятные условия как для их реализации, так и для решения новых по характеру проблем.

Мировой истории известны два способа достижения этой цели: силовым воздействием, т.е. конвертацией экономической мощи в военно-политическую, который широко использовался западными державами на протяжении последних столетий, или встраиванием в формирующийся ландшафт мирового пространства, учитывающим интересы партнеров. Ограниченность ресурсов и исторический опыт в значительной степени обусловили выбор второй модели внешнеполитического поведения, с акцентом на двусторонних отношениях. С середины 1990-х годов Китай начал выстраивать новую внешнеполитическую линию, в основе которой лежали двусторонние отношения – «доктрина партнерств». С самого начала она была нацелена на создание не зон покровительства и контроля, а зон сотрудничества, которые бы обеспечивали благоприятные условия для роста и не требовали безвозмездных затрат или экономически невозместимых усилий. Такой прагматический подход имел определенные недостатки, поскольку требовал постоянных, значительных и ситуационных по своему характеру усилий. Азиатская специфика, к тому моменту прочно утвердившаяся в идейно-теоретической доктрине КНР, была удобной теоретической и эмоционально-психологической основой для формирования нового курса.

Для Китая, который все чаще оценивался как единственный глобальный конкурент США и потенциальная сверхдержава, чрезвычайно важно было на практике показать альтернативу американскому стремлению к экспансии. Превратившись в один из полюсов тяготения и противодействия (не обязательно силового) глобальной гегемонии США, Китай получал возможность привлечения важных внешнеполитических ресурсов. Но прежде ему предстояло затратить большие усилия, чтобы преодолеть инерцию сознания и синдром изоляционизма. В этих обстоятельствах «азиатский комплекс» перед превосходством Запада мог стать консолидирующим элементом обширного регионального пространства, которому Китай со своей стороны мог предложить содействие крупного мирового игрока и цивилизационного центра.

Новым направлением его деятельности на рубеже ХХI в. стало участие в региональных организациях и многосторонних институтах, обеспечивавших устойчивую международную поддержку, обязательную для великой державы. Используя благоприятную конъюнктуру – перемещение экономического центра мира в Азиатско-тихоокеанский бассейн, Китай получал возможность усиливать свой внешнеполитический потенциал на региональном уровне. По мере роста веса Восточной, Юго-Восточной и Центральной Азии в мировых делах политика КНР в регионе приобретала глобальное звучание. Обеспечив региональное лидерство, он гарантировал повышение своего статуса вместе с динамичным регионом, который мог стать локомотивом его мирового возвышения. Избрав естественный, постепенный путь укрепления своих позиций в мире, Китай активизировал региональное сотрудничество и партнерство прежде всего в рамках ШОС и с АСЕАН.

На пленарном заседании Баоосского форума (3 ноября 2003 г.) одним из наиболее влиятельных китайских экспертов, проректором Центральной партшколы Чжэн Бицзяном была высказана идея «мирного возвышения Китая», которая с конца 2003 г. стала использоваться и в выступлениях высшего китайского руководства. Она стала новым внешним ориентиром развития, который фиксировал возвращение Китая в клуб мировых держав. Одновременно она подчеркивала отсутствие экспансионистских устремлений. Ее смысл сводился к 3 положениям. Во-первых, опираясь на собственные силы, Китай, тем не менее, зависит от международного окружения. Во-вторых, внешнеполитическая стратегия КНР состоит в обеспечении условий для возвышения Китая при участии в экономической глобализации. В-третьих, подъем Китая будет исключительно мирным, не будет сопровождаться агрессией и экспансией, а внутренние проблемы не будут решаться за счет внешнего мира.

Однако внешне привлекательная идейно-теоретическая концепция при соприкосновении с практикой оказалась несовершенной. Новый внешнеполитический лозунг в практическом плане адресованный в первую очередь региону, получил более широкий резонанс, соответствующий потенциалу Китая на мировой арене, и встретил серьезную озабоченность ведущих мировых держав. Быстрый экономический рост, который после вступления в ВТО стал сопровождаться феноменальным повышением доли КНР в мировой торговле, породил опасения, что стремительно увеличивающийся экономический потенциал может быть им использован для силового достижения своих целей на внешней арене. Под этими опасениями были основания - на XVI съезде КПК (2002 г.) международный порядок назывался «несправедливым и неразумным», а военный бюджет КНР на всем протяжении 2000-х годов рос опережающими темпами.

Во второй половине 2004 г. этот тезис постепенно ушел и в официальной лексике появился новый - «мирное развитие Китая». Это был не только формальный, призванный рассеять опасения после неудачной формулировки, но и смысловой шаг. Китай снимал лозунг «возвышения», возвращаясь, таким образом, к равенству. Его содержательные последствия были еще больше. «Мирное развитие» характеризовало только политику Китая и никак не характеризовало внешний мир, оказывавший существенное влияние на формирование этой политики. Теоретическая незавершенность этого тезиса была очевидной.

На праздновании 60-летия ООН (сентябрь 2005 г.) Ху Цзиньтао, вновь подчеркнув, что "развитие Китая никому не будет угрозой", изложил концепцию строительства гармоничного мира, которая дополнила идею «мирного развития» указанием на внешние условия, необходимые для развития Китая. (Характерно, что впервые идея «совместного построения гармоничного мира» была им озвучена в апреле того же года в Джакарте.) Тезис о «строительстве гармоничного мира» удачно сочетался с провозглашенным в Китае курсом на построение «социалистического гармоничного общества».

Эти лозунги являются не просто политико-пропагандистскими инструментами, рассчитанными на внешнее потребление. Его успехи на протяжении 30 лет свидетельствуют, что не только во внутренней, но и во внешней политике он способен представить альтернативный проект социального и глобального развития, трудно реализуемый, но от этого не менее привлекательный. Стратегия успеха Китая в XXI в. предполагает поиск новой идентичности, сопровождающийся консолидацией на национальном и, вероятно, региональном уровне, а не выход на глобальный. Главной задачей для него на этом этапе является нахождение баланса между экспансией и изоляционизмом, универсализмом и идентичностью. В мировой истории экспансия, как правило, была связана с фазой универсализма, а изоляционизм – с фазой идентичности. Китаю предстоит найти новые формы их сочетания, прежде всего идентичности и экспансии, а также выработать важнейший элемент цивилизационной идентичности новую этику. В случае успеха избранной им стратегии остальному миру также предстоит приспосабливаться к возросшей роли Китая и искать способы гармонизации отношений с ним.


1. См., например, В.О.Ключевский. Соч. в 9-ти томах. М., 1989. т.1, с.34.

2. См., например, Н.Фомина. Обсуждение проблемы «зачатков капитализма» в Китае. // Общественные науки в КНР. М., 1986; Л.Березный. Постмодернизм и проблемы ориенталистики. Заметки об одной дискуссии синологов США. // Восток. М., 2004, №№ 2-3.

3. См., Angus Maddison. The World Economy: Historical Statistics. Paris, 2003. См. также, Проблемы Дальнего Востока 2005, №1, с.34-57. Для сравнения ВВП США в 2007 г. оценивался от 20% до 30% мирового.

4. См., М.И.Сладковский. Китай и Англия. М., 1980, сс.15-45.

5. См., например, А.В.Меликсетов. Социально-экономическая политика Гоминьдана. 1927-1949. М., 1977, с.9; А. Мугрузин. Аграрно-крестьянская проблема в Китае в первой половине ХХ в. М., 1994; Иванов Ю. Восток-Запад: некоторые вопросы методологии. // Проблемы Дальнего Востока. 1996, №6, с. 98-99.

6. Подробнее см. А.В.Виноградов. Китайская модель модернизации. Поиски новой идентичности. М., 2008, с.32-53.; А.В. Виноградов. Восток – Запад: специфика мировосприятий. // Альманах «Вызовы XXI в.» Выпуск 3. М., 2007, с. 88-116.

7. Избранные произведения прогрессивных китайских мыслителей нового времени (1840-1898). М., 1961. с. 63.

8. См. Дэн Сяопин. Основные вопросы современного Китая. М., 1988, с. 90.

9. См., Россия в глобальной политике. 2008, т. 6, № 5, сс.190-218.

10. В.Малявин. Китай управляемый. Старый, добрый менеджмент. М., 2005, с.32.



11. China Statistical Yearbook on Science and Technology. Beijing, 2006.

12. Отчет о здоровье государства. http://russian.people.com.cn.31521/6512064.html. Оценка Запада не изменилась за прошедшие 170 лет, что помимо всего прочего свидетельствует, что и Китай изменился гораздо меньше, чем может показаться на первый взгляд.


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница