А. Г. Спиркин Философия



страница7/108
Дата10.07.2018
Размер4.94 Mb.
ТипУчебник
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   108
    Навигация по данной странице:
  • Тема 4

Сознание, язык, общение


Язык так же древен, как и сознание: «Один только человек из всех живых существ одарен речью». У животных нет сознания в человечес­ком смысле слова. Нет у них и языка, равного человеческому. То не­многое, о чем животные хотят сообщить друг другу, не требует речи. Сущность языка выявляется в его двуединой функции: служить средст­вом общения и орудием мышления. Речь — это деятельность, сам процесс общения, обмена мыслями, чувствами, пожеланиями, целеполаганиями и т.п., который осуществляется с помощью языка, т.е. опре­деленной системы средств общения. Язык — это система содержа­тельных, значимых форм: всякое слово светится лучами смыслов. Посредством языка мысли, эмоции отдельных людей превращаются из их личного достояния в общественное, в духовное богатство всего общества. Благодаря языку человек воспринимает мир не только своими органами чувств и думает не только своим мозгом, а орга­нами чувств и мозгом всех людей, опыт которых он воспринял с помощью языка. Храня в себе духовные ценности общества, будучи материальной формой конденсации и хранения идеальных момен­тов человеческого сознания, язык выполняет роль механизма соци­альной наследственности.

Обмен мыслями, переживаниями при помощи языка складыва­ется из двух теснейшим образом связанных между собой процессов: выражения мыслей (и всего богатства духовного мира человека) го­ворящим или пишущим и восприятия, понимания этих мыслей, чувств слушающим или читающим. (Необходимо иметь в виду и ин­дивидуальные особенности общающихся с помощью слова: читаю­щие одно и то же вычитывают разное.)

Человек может выражать свои мысли самыми разнообразными средствами. Мысли и чувства, например, музыканта, выражаются в музыкальных звуках, художника — в рисунках и красках, скульпто­ра — в формах, конструктора — в чертежах, математика — в форму­лах, геометрических фигурах и т.п. Мысли и чувства выражаются в действиях, поступках человека, в том, что и как он делает. Какими бы иными средствами ни выражались мысли, они в конечном счете так или иначе переводятся на словесный язык — универсальное сред­ство среди используемых человеком знаковых систем, выполняющее роль всеобщего интерпретатора. Это особое положение языка среди всех коммуникативных систем вызвано его связью с мышлением, производящим содержание всех сообщений, переданных посредст­вом любой знаковой системы.

Близость мышления и языка, их тесное родство приводит к тому, что свое адекватное (или наиболее приближенное к таковому) вы­ражение мысль получает именно в языке. Ясная по своему содержа­нию и стройная по форме мысль выражается в доходчивой и пос­ледовательной речи. «Кто ясно думает, тот ясно и говорит», — гласит народная мудрость. По словам Вольтера, прекрасная мысль теряет свою цену, если дурно выражена, а если повторяется, то наводит скуку. Именно с помощью языка, письменной речи мысли людей передаются на огромные расстояния, по всему земному шару, пере­ходят от одного поколения к другому17.

Что значит воспринять и понять высказанную мысль? Сама по себе она нематериальна. Мысль невозможно воспринять органами чувств: ее нельзя ни увидеть, ни услышать, ни осязать, ни попробо­вать на вкус. Выражение «люди обмениваются мыслями посредством речи» не следует понимать буквально. Слушающий ощущает и вос­принимает слова в их связи, а осознает то, что ими выражается, — мысли. И это осознание зависит от уровня культуры слушающего, читающего. «...Одно и то же нравоучительное изречение в устах юноши, понимающего его совершенно правильно, не имеет [для него] той значимости и широты, которые оно имеет для духа умуд­ренного житейским опытом зрелого мужа; для последнего этот опыт раскрывает всю силу заключенного в таком изречении содержа­ния»18. Взаимное понимание наступает лишь в том случае, если в мозгу слушающего возникают (в силу закрепленного при обучении языку за определенным словом соответствующего образа — значе­ния) представления и мысли, которые высказывает говорящий. В науке этот принцип общения носит название принципа намекания, согласно которому мысль не передается в речи, а лишь инду­цируется (как бы возбуждается) в сознании слушателя, приводя к неполному воспроизведению информации. Отсюда теории, в кото­рых принципиально отвергается возможность полного взаимного понимания общающихся.

Сознание и язык образуют единство: в своем существовании они предполагают друг друга, как внутреннее, логически оформленное идеальное содержание предполагает свою внешнюю материальную форму. Язык есть непосредственная деятельность мысли, сознания. Он участвует в процессе мыслительной деятельности как ее чувст­венная основа или орудие. Сознание не только выявляется, но и формируется с помощью языка. Наши мысли строятся в соответст­вии с нашим языком и должны ему соответствовать. Справедливо и обратное: мы организуем речь в соответствии с логикой нашей мысли. «Образ мира, в слове явленный», — эти слова Б. Пастернака емко характеризуют суть единства мысли и слова. Когда мы проник­лись идеей, когда ум, говорит Вольтер, хорошо овладел своей мыс­лью, она выходит из головы вполне вооруженной подходящими вы­ражениями, облаченными в подходящие слова, как Минерва, вы­шедшая из головы Юпитера в доспехах. Связь между сознанием и языком не механическая, а органическая. Их нельзя отделить друг от друга, не разрушая того и другого.

Посредством языка происходит переход от восприятий и представлений к понятиям, протекает процесс оперирования понятия­ми. В речи человек фиксирует свои мысли, чувства и благодаря этому имеет возможность не только подвергать их анализу как вне его лежащий идеальный объект, но главное, передать их. Выражая свои мысли и чувства, человек отчетливее уясняет их сам: он пони­мает себя, только испытав на других понятность своих слов. Неда­ром говорится: если возникла мысль, надо изложить ее, тогда она станет яснее, а глупость, заключенная в ней, — очевидней. Язык и сознание едины. В этом единстве определяющей стороной является сознание, мышление: будучи отражением действительности, оно «лепит» формы и диктует законы своего языкового бытия. Через сознание и практику структура языка в конечном счете отражает, хотя и в модифицированном виде, структуру бытия. Но единство — это не тождество: сознание отражает действительность, а язык обозначает ее и выражает в мысли. Речь — это не мышление, иначе, как заметил Л. Фейербах, величайшие болтуны должны были бы быть величайшими мыслителями.

Язык и сознание образуют противоречивое единство. Язык вли­яет на сознание: его исторически сложившиеся нормы, специфич­ные у каждого народа, в одном и том же объекте оттеняют различные признаки. Например, стиль мышления в немецкой философской культуре иной, чем, скажем, во французской, что в известной мере зависит и от особенностей национальных языков этих народов. Од­нако зависимость мышления от языка не является абсолютной, как считают некоторые лингвисты: мышление детерминируется глав­ным образом своими связями с действительностью, язык же может лишь частично модифицировать форму и стиль мышления.

Язык влияет на сознание, мышление и в том отношении, что он придает мысли некоторую принудительность, осуществляет своего рода «тиранию» над мыслью, направляет ее движение по каналам языковых форм, как бы вгоняя в их общие рамки постоянно пере­ливающиеся, изменчивые, индивидуально неповторимые, эмоцио­нально окрашенные мысли. Именно это общее только и возможно адекватно передать другим.

Не все выразимо с помощью языка. Тайны человеческой души настолько глубоки, что невыразимы обычным человеческим язы­ком: здесь нужны и поэзия, и музыка, и весь арсенал символических средств.

Человек получает информацию не только с помощью обычного языка, но и посредством разнообразнейших событий внешнего мира. Дым сигнализирует о том, что горит костер. Но тот же дым приобретает характер условного знака, если люди заранее догово­рились о том, что он будет означать, например, «обед готов». Знак это предмет, процесс, действие, выполняющие в общении роль представи­теля чего-то другого и используемые для приобретения, хранения, преобра­зования и передачи информации. Знаковые системы возникли и разви­ваются как материальная форма, в которой осуществляются созна­ние, мышление, реализуются информационные процессы в общест­ве, а в наше время и в технике. Под значением знаков имеется в виду та информация о вещах, свойствах и отношениях, которая пере­дается с их помощью. Значение является выраженным в материаль­ной форме знака отражением объективной действительности. В него входят как понятийные, так и чувственные и эмоциональные компоненты, волевые побуждения, просьбы — словом, вся сфера психики, сознания.

Исходной знаковой системой является обычный, естественный язык. Среди неязыковых знаков выделяются знаки-копии (фотогра­фии, отпечатки пальцев, отпечатки ископаемых животных и расте­ний и т.п.); знаки-признаки (озноб — симптом болезни, туча — пред­вестник приближения дождя и т.п.); знаки-сигналы (фабричный гудок, звонок, аплодисменты и т.п.); знаки-символы (например, дву­главый орел символизирует российскую государственность); знаки общения — вся совокупность естественных и искусственных языков. К знакам искусственных систем относятся, например, различные ко­довые системы (азбука Морзе, коды, используемые при составлении программ для компьютеров), знаки формул, различные схемы, сис­тема сигнализации уличного движения и др. Любой знак функцио­нирует только в соответствующей системе. Строение и функционирование знаковых систем изучает семиотика.

Развитие знаковых систем определяется потребностями разви­тия науки, техники, искусства и общественной практики. Употреб­ление специальной символики, особенно искусственных систем, формул, создает для науки огромные преимущества. Например, упот­ребление знаков, из которых составляются формулы, дает возмож­ность в сокращенном виде фиксировать связи мыслей, осуществлять общение в международном масштабе. Искусственные знаковые сис­темы, в том числе языки-посредники, используемые в технике, яв­ляются дополнением естественных языков и существуют лишь на их основе.

Язык и вообще вся богатейшая знаково-символическая сфера не имеет самодовлеющего смысла. Все силы души, все возможности речевого общения (а мышление возможно только на основе языка) нацелены на общение с миром и с себе подобными в жизни обще­ства. А это возможно только при условии адекватного постижения сущего.


*

* *
Итак, мы рассмотрели проблему сознания в различных ее аспек­тах. При этом заметим, что слово «сознание» содержит в себе корень «зн» слов зн-ать, зн-а-ние. Получается, что сознание и знание — род­ственные слова-понятия. Поэтому рассмотрение проблемы созна­ния во всех его вариациях вполне логично требует перехода к рас­смотрению теории познания, которая продолжает и углубляет по­нимание сути самого сознания на ином уровне проявления его по­знавательной, действенно-творческой сущности.



Контрольные вопросы

1. Ваше представление о душе.

2. В каком соотношении находятся душа и сознание?

3. Какие системы сознания Вы можете назвать? Что объединяет их в единое понятие?

4. Поскольку душа индивидуальна и составляет единое целое с телом, мо­жете ли Вы сказать, в какой части тела находится душа?

5. Как соотносятся объективное и субъективное в нашем сознании при отражении объектов реальности?

6. Как Вы, понимаете опережающее отражение?

7. Что имел в виду Гегель, говоря о «хитрости» человеческого разума?

8. Что такое воля — элемент сознания? чувство? самостоятельный фено­мен? Сформулируйте Ваше представление о воле.

9. Прокомментируйте утверждение, что полноценная жизнь человека должна включать не только настоящее, но и прошлое и будущее.

10. Как Вы сегодня понимаете проблему некоммуникабельности на основе саморефлексии?

11. Какую роль играет бессознательное в жизни человека?

12. Можно ли рассматривать чувство, рассудок и разум как образец геге­левской триады?

13. Чем отличается человеческий язык от других знаковых систем?

14. Каковы возможности языка как средства общения и мышления и в чем его ограниченность?

Теория познания


Тема 4



Сущность и смысл познания

Человечество всегда стремилось к приобретению новых знаний. Овладение тайнами бытия есть выражение высших устремлений твор­ческой активности разума, составляющего гордость человечества. За тысячелетия своего развития оно прошло длительный и тернис­тый путь познания от примитивного и ограниченного ко все более глубокому и всестороннему проникновению в сущность окружающе­го мира. На этом пути было открыто неисчислимое множество фак­тов, свойств и законов природы, общественной жизни и самого че­ловека, одна другую сменяли научные картины мира. Развитие на­учного знания происходило одновременно с развитием производ­ства, с расцветом искусств, художественного творчества. Знание об­разует сложнейшую систему, которая выступает в виде социальной памяти, богатства ее передаются от поколения к поколению, от на­рода к народу с помощью механизма социальной наследственности, культуры.



Теория познания есть общая теория, уясняющая саму природу познава­тельной деятельности человека, в какой бы области науки, искусства или житейской практики она ни осуществлялась. Теория познания разви­валась вместе с философией на протяжении всей ее всемирной ис­тории.

Теория познания иначе называется гносеологией, или эпистемологией. Эти термины имеют греческие корни: gnosis — познавание, узнавание; познание, знание и episteme — знание, умение; наука. В русском языке термин «знание», равно как и «познание», несет два основных значения: во-первых, знание как данность, добы­тый факт, во-вторых, процесс узнавания, добычи знания в пер­вом смысле. Гносеология не может не касаться указанных сторон. Все же в узком смысле задачей гносеологии является скорее иссле­дование природы «готового» знания, чем методов его получения. Таким образом, гносеология это знание о знании. В последние деся­тилетия ученых все больше интересует процесс получения знания, его приращения, развития, а это предполагает изучение и использование достижений истории наук, данных когнитивной психоло­гии, учет личностного фактора в познавательной деятельности.

Существенно то, что хотя гносеология не может игнорировать разнообразные данные, получаемые в смежных науках, она не может и не должна зависеть в своих посылках от них. Правильное разграничение предметов направлено именно на это. В идеале тео­рия познания должна обосновывать всякое знание, в том числе ес­тественнонаучное и философское. Она должна объяснять саму воз­можность такого знания, его сущность, содержание понятия исти­ны, ее критерии. Поэтому ясно, что если теория знания включает в себя в качестве предпосылок выводы каких-то других теорий, то она рискует попасть в логический круг. Человек, приступающий к построению гносеологии, находится в тяжелейшем положении: он должен сам «поднять себя за волосы», создать теорию фактически на голом месте, чтобы удовлетворить идеалу беспредпосылочности.

Как выражается Н.О. Лосский, мы вслед за И. Кантом, основа­телем критического метода, должны прибегнуть к крайне своеоб­разному подходу. Мы должны строить философскую теорию знания «не опираясь ни на какие другие теории, т.е. не пользуясь утверждениями других наук...» При этом можно, конечно, «воспользоваться трудами других наук и их анализом мирового целого, но только как матери­алом, а вовсе не как основою для теории знания»19.

Идеал чистой, беспредпосылочной теории познания труден и почти недостижим. Кроме того, на практике теорию познания в точ­ном смысле, например в том, который предлагает установить Лос­ский, трудно полностью отделить от смежных отраслей философии. Особенно существен факт, что значительная часть современной гно­сеологии прямо ориентирована на научное (прежде всего естествен­нонаучное) познание и в своих методах и материале по существу сливается с методологией науки. Надо ли отделять методологию от теории познания? Если исходить из определения теории познания, данного выше, то — да. Методология изучает не знание и истину как таковые, а приемы их получения — в специфической обстановке научного исследования. Тем не менее оказывается, что не умозри­тельное, а предметное изучение того, каким образом наука накап­ливает свое знание, позволяет понять очень многое о самой природе получаемого знания, его структуре, функционировании, статусе его частей. Философы, которые занимаются такого рода исследования­ми, как правило, владеют богатым фактическим материалом по ис­тории науки, и их выводами не следует пренебрегать. Без всесто­роннего и глубокого обобщения достижений конкретных наук20 и того, как были достигнуты эти результаты в муках творчества, во взлетах и падениях, в озарениях и заблуждениях, т.е. без осмысления методологии науки, теория познания может выродиться в схолас­тику, в систему искусственных конструкций. Последнее особенно опасно, ибо современная философия имеет склонность быть при­кладной, и методология науки дает пример подобных приложений, будучи не только описательным, но и нормативным учением. Она помогает ученым и стимулирует прогресс научного знания, выявляя и делая общим достижением эвристику. При соединении с методо­логией науки задача гносеологии — осмыслить, что действительно есть знание и каким образом оно достигается.

В дальнейшем изложении, как и в остальных частях книги, мы не будем себя связывать построением системы, что избавит нас от необходимости явного конструирования той или иной «беспредпосылочной» чистой гносеологии. Скорее, будет дано описание пестрой ткани возникающих здесь проблем, способов их решения и разнообразных примеров. Это можно сравнить с изучением геомет­рии, когда вместо сухого формально-аксиоматического построения ее основ сразу начинают знакомиться с ее методами, находящими живое приложение в самой жизни21. Единственное, о чем нужно помнить, что аксиомы существуют и «правильное» построение при нужде возможно.

На современном уровне теория познания являет собой результат обобщения всей истории развития познания мира. Она исследует природу человеческого познания, формы и закономерности пере­хода от поверхностного представления о вещах (мнения) к пости­жению их сущности (истинного знания), а в связи с этим рассмат­ривает вопрос о путях достижения истины, о ее критериях. Но че­ловек не мог бы познать истинное как истинное, если бы не делал ошибок, поэтому теория познания исследует также и то, как человек впадает в заблуждения и каким образом преодолевает их. Наконец, самым животрепещущим вопросом для всей гносеологии был и ос­тается вопрос о том, какой практический, жизненный смысл имеет достоверное знание о мире, о самом человеке и человеческом об­ществе. Все эти многочисленные вопросы, а также и те, которые рождаются в области других наук и в общественной практике, спо­собствуют оформлению обширной проблематики теории познания, которая в своей совокупности и может представить ответ на вопрос, что есть знание. Знать означает в самом широком смысле владеть и уметь. Знание есть связующая нить между природой, человеческим дух и практической деятельностью.
Проблема познаваемости мира

и философски скептицизм

Человеческий разум, поднимаясь по спирали познания, на каждом новом витке вновь и вновь пытается ответить на вопрос: как воз­можно познание, познаваем ли мир в принципе? Это не простой вопрос. В самом деле, Вселенная бесконечна, а человек конечен, и в границах его конечного опыта невозможно познание того, что бесконечно. Этот вопрос преследовал философскую мысль в самых разных формах. Вспомните слова Фауста:


Природа для меня загадка,

Я на познании ставлю крест.


В попытке ответить на него можно обозначить три основные линии: оптимизм, скептицизм и агностицизм. Оптимисты утверж­дают принципиальную познаваемость мира. Пример оптимистичес­кого взгляда на познание — позиция Гегеля, выраженная в словах: «У скрытой и замкнутой вначале сущности вселенной нет силы, которая могла бы противостоять дерзанию познания; она должна рас­крыться перед ним, показать ему свои богатства и свои глубины и дать ему наслаждаться ими»22. Скептики же не отрицают принципи­альной познаваемости мира, но выражают сомнение в достовернос­ти знания, тогда как агностики отрицают познаваемость мира23.

Выделение этих трех линий представляется серьезным упроще­нием. Все гораздо сложнее. Ведь если агностики отрицают позна­ваемость мира, то это не голое, ни на чем не основанное отрицание. На многие вопросы, указываемые ими, пока действительно невоз­можно дать ответ. Основная проблема, которая подводит к агнос­тицизму, заключается в следующем: предмет в процессе его познания неизбежно преломляется сквозь призму наших органов чувств и мышления. Мы получаем о нем сведения лишь в том виде, какой они приобрели в результате такого преломления. Каковы же пред­меты на самом деле, мы не знаем и знать не можем. Получается, что мы замкнуты миром наших способов познания и не в состоянии сказать нечто достоверное о мире, как он существует сам по себе, — вот вывод, к которому неизбежно ведет логика данного рассуждения при определенных гносеологических допущениях. Однако практи­ческий вывод агностицизма на каждом шагу опровергается разви­тием науки, познания. «Великое чудо в прогрессе науки, — пишет Л. де Бройль, — состоит в том, что перед нами открывается соот­ветствие между нашей мыслью и действительностью, определенная возможность ощущать с помощью ресурсов нашего разума и правил нашего разума глубокие связи, существующие между явлениями»24.

Но и сегодня диапазон философских доктрин, не чуждых агностическим выводам, довольно широк — от неопозитивизма до феноменологии, экзистенциализма, прагматизма и др. Их агностицизм обусловлен не только причинами гносеологического порядка, внутренней логикой, но в определенной степени и традицией, восходя­щей к философии Д. Юма и И. Канта.

Одним из истоков агностицизма является гносеологический релятивизм абсолютизация изменчивости, текучести явлений, событий бытия и познания. Сторонники релятивизма исходят из скептического принципа: все в мире скоротечно, истина — и на житейском, и даже на научном уровне — выражает наши знания о явлениях мира лишь в данный момент, и то, что вчера считалось истиной, сегодня при­знается заблуждением. Все наше знание как бы плавает в море не­определенности и недостоверности, оно относительно, условно, конвенционально25 и тем самым субъективно.

Для релятивиста характерно следующее рассуждение: если уж ис­тина, то она обязательно должна быть только абсолютной, а если истина не абсолютна, то она и не истина. В подтексте на самом деле — неверие в абсолютную (даже не в относительную) истину. Релятивист подменяет верное положение «Знание содержит момент относительного» ошибочным «Знание всегда только относительно», а следовательно, не нужно знания, долой знание! «Это самое ужасное рассуждение: если я не могу всего — значит, я ничего не буду делать» (Л.Н. Толстой).

Скептическая мысль восходит отчасти к рассуждениям антич­ных философов — Протагора, Горгия, Продика, Гиппия, Антифон­та, Фразимаха, которые были предшественниками и современника­ми наиболее крупных мыслителей древности — Сократа и Платона (в Диалогах Платона можно найти споры с софистами). Ксенофан говорил:


Пусть даже кто-нибудь правду изрек бы: как мог бы узнать он,

Правду иль ложь он сказал? лишь призраки людям доступны.


Но и великий Аристотель заметил: «Кто ясно хочет познавать, тот должен прежде основательно сомневаться».

Агностицизм, как уже говорилось, противоречит самой практике знания, т.е. его положения входят в конфликт с тем, что, например, ученым удается построить более или менее успешные теории, под­тверждающиеся на опыте. На основе этих теорий инженеры строят механизмы, машины и т.п., действительно достигающие поставлен­ные в проекте цели. Если какая-то теория со временем отвергается, то она не отвергается целиком, некоторые «кирпичи» неизбежно переносятся в новое теоретическое здание (этот процесс, конечно, сложен, и он подробнее будет обсуждаться далее в этой главе). Более того (что совсем поразительно), теории, нередко развиваемые со­вершенно независимо в разных областях, вдруг обнаруживают параллелизм, родство и даже глубокую связь.

Все это наводит на мысль о том, что есть нечто, стоящее за тео­риями. Это «нечто» сформулировать очень трудно. Его существова­ние и есть загадка познания. Как говорил А. Эйнштейн, «самое не­постижимое в этом мире то, что он постижим». Практика зна­ния есть сумма огромного числа косвенных опровержений агности­цизма.

Агностицизм есть гипертрофированная форма скептицизма. Скептицизм, признавая принципиальную возможность познания, выражает сомнение в достоверности знаний. Как правило, скептицизм рас­цветает буйным цветом в период (или в преддверии) ломки пара­дигм, смены ценностей, общественных систем и т.д., когда нечто, считавшееся ранее истинным, в свете новых данных науки и прак­тики оказывается ложным, несостоятельным. Психология скепти­цизма такова, что он тут же начинает попирать не только изжившее себя, но заодно и все новое, нарождающееся. В основе этой психо­логии лежит не исследовательская жажда новаторства и вера в силу человеческого разума, а привычка к «уютным», однажды принятым на веру принципам.

Однако в разумной мере скептицизм полезен и даже необходим. Как познавательный прием скептицизм выступает в форме сомне­ния, а это — шаг к истине. Сомнение — червь, подтачивающий и разрушающий устаревшие догмы, необходимый компонент разви­вающейся науки. Нет познания без проблемы, но и нет проблемы без сомнения. Невежество утверждает и отрицает; знание — сомне­вается.


Виды познания

В наше время нетрудно впасть в ошибку, отождествляя познание вообще с познанием только научным (или даже с тем, что принято считать научным) и отбрасывая все остальные виды знания или рас­сматривая их лишь в той мере, в которой они могут быть уподоблены научному знанию. Это объясняется современной своеобразной «сциентистской» общественной атмосферой, культом науки или, вернее, наукообразия, присущим современному обществу и существующим невзирая на возрастающую критику издержек научно-технического прогресса и даже параллельно с ней. Развитие наук не просто открыло множество фактов, свойств, законов, установило множество истин — выработался специфический тип мышления. Но смешивать знание вообще с его научной формой — глубокое заблуждение. В повседневной жизни не все проблемы, встающие перед человеком и обществом, требуют непременного обращения к науке: книга жизни открыта не только глазам ученого, она открыта всем, кто способен воспринимать вещи, чувствовать и думать.



Если исходить из того, что основой всякого знания является опыт в самом широком смысле слова, то виды человеческого знания различают в первую очередь по тому, на опыте какого характера они основаны.

Имеет смысл разграничить «пассивное» знание читателя художественного произведения или студента, записывающего лекцию, от знания авторского, знания творца — будь то ученый, художник или религиозный подвижник. (Хотя и в первом случае не исключен элемент творчества; говорят, что гениальному писателю нужен и гениальный читатель.) «Авторское» знание наиболее ярко различается по типу, прежде всего по характеру личной склонности. Человек, писал И.В. Гете, «рожденный и развившийся для так называемых точных наук, с высоты своего рассудка-разума нелегко поймет, что может существовать также точная чувственная фантазия, без которой соб­ственно немыслимо никакое искусство. Вокруг того же пункта ведут спор следователи религии чувства и религии разума; если вторые не хотят признать, что религия начинается с чувства, то первые не допускают, что она должна развиться до разумности»26. Впрочем, для выдающихся творческих личностей характерна и гармония познавательных способностей.



Житейское познание и знание основывается прежде всего на наблюдении и смекалке, оно носит эмпирический характер и лучше согласовывается с общепризнанным жизненным опытом, чем с абстрактными научными построениями.

Значимость житейского знания в качестве предшественника иных форм знания не следует преуменьшать: здравый смысл оказывается нередко тоньше и проницательнее, чем ум иного ученого. В известном рассказе о Фалесе, попавшем в колодец, отвлеченный философ, не умеющий смотреть себе под ноги, насмешливо умаляется именно перед лицом такого житейского, обыденного знания. В обыденной жизни «мы размышляем без особенной рефлексии, без особенной заботы о том, чтобы получилась истина... мы размышля­ем в твердой уверенности, что мысль согласуется с предметом, не отдавая себе в этом отчета, и эта уверенность имеет величайшее значение»27. Базирующееся на здравом смысле и обыденном созна­нии, такое знание является важной ориентировочной основой по­вседневного поведения людей, их взаимоотношений между собой и с природой. Здесь его общая точка с наукой. Эта форма знания раз­вивается и обогащается по мере прогресса научного и художествен­ного познания; она тесно связана с «языком» человеческой культуры в целом, которая складывается на основе серьезной теоретической работы в процессе всемирно-исторического человеческого разви­тия. Как правило, житейские знания сводятся к констатации фактов и их описанию.



Научные знания предполагают и объяснение фактов, осмысление их во всей системе понятий данной науки. Житейское познание кон­статирует, да и то весьма поверхностно, как протекает то или иное событие28. Научное познание отвечает на вопрос не только как, но и почему оно протекает именно таким образом. (Во всяком случае, ответ на подобный вопрос является идеалом научного знания.) На­учное знание не терпит бездоказательности: то или иное утвержде­ние становится научным лишь тогда, когда оно обосновано. Науч­ное — это прежде всего объяснительное знание. Сущность научного знания заключается в понимании действительности в ее прошлом, насто­ящем и будущем, в достоверном обобщении фактов, в том, что за случайным оно находит необходимое, закономерное, за единичным - общее, и на этой основе осуществляет предвидение различных явлений. Предсказательная сила — один из главных критериев для оценки научной теории. Про­цесс научного познания носит по самой своей сущности творческий характер. Законы, управляющие процессами природы, общества и человеческого бытия, не просто вписаны в наши непосредственные впечатления, они составляют бесконечно разнообразный мир, под­лежащий исследованию, открытию и осмыслению. Этот познавательный процесс включает в себя и интуицию, и догадку, и вымысел, и здравый смысл.

Научное знание охватывает в принципе что-то все ясе относи­тельно простое, что можно более или менее строго обобщить, убе­дительно доказать, ввести в рамки законов, причинного объясне­ния, словом, то, что укладывается в принятые в научном сообществе парадигмы. В научном знании реальность облекается в форму от­влеченных понятий и категорий, общих принципов и законов, ко­торые зачастую превращаются в крайне абстрактные формулы ма­тематики и вообще в различного рода формализующие знаки, на­пример химические, в диаграммы, схемы, кривые, графики и т.п. Но жизнь, особенно человеческие судьбы, на много порядков сложнее всех наших научных представлений, где все «разложено по по­лочкам», поэтому у человека извечна и неистребима потребность выхода за пределы строго доказательного знания и погружения в царство таинственного, чувствуемого интуитивно, схватываемого не в строго и гладко «обтесанных» научных понятиях, а в каких-то «размытых», но очень важных символических образах, тончайших ассоциациях, предчувствиях и т.п.

При всем различии житейской смекалки «профанов» и абстракт­ных конструкций «высокой» науки у них есть глубоко общее — идея ориентировки в мире.

Ключом и в житейском, и в научном познании является узна­вание, т.е. узнавание уже известного29. Это глубокое замечание С.Л. Франка объясняет принципиальную недостаточность научного познания и в то же время открывает нетривиальный путь «в глубь» самой теории знания.

К научному познанию также тесно примыкает практическое зна­ние. Различие между ними состоит в основном в целевой установке. Если главной фигурой научного познания является ученый, член академического сообщества, то для практического познания — ин­женер или промышленный управляющий. Цель ученого — открытие закономерности, общего принципа, «узнавание» новой идеи. Цель инженера — создание новой вещи (прибора, устройства, компьютер­ной программы, промышленной технологии и т.д.) на основе уже полностью известных, зафиксированных принципов.

Художественное познание обладает определенной спецификой, суть ко­торой в целостном, а не расчлененном отображении мира и особенно че­ловека в мире. Художественное произведение строится на образе, а не на понятии: здесь мысль облекается в «живые лица» и воспри­нимается в виде зримых событий.

Искусству дано ухватить и выразить такие явления, которые невозможно выразить и понять никакими другими способами. Поэтому чем лучше, совершеннее художественное произведение, тем более невозможным становится его рациональный пересказ. Рациональ­ное переложение картины, стихотворения, книги есть лишь некая проекция или срез этих вещей. Если этой проекцией содержание художественного произведения исчерпывается полностью, то можно утверждать, что оно не отвечает своему назначению. Неус­пешна книга, которая пишется с целью «воплотить» те или иные предвзятые авторские концепции или мнения; ее судьба — остаться более или менее искусной иллюстрацией этих мнений. Наоборот, плодотворен путь «художественного исследования», как его форму­лирует А.И. Солженицын: «Вся иррациональность искусства, его ос­лепительные извивы, непредсказуемые находки, его сотрясающее воздействие на людей — слишком волшебны, чтоб исчерпать их ми­ровоззрением художника, замыслом его или работой его недостой­ных пальцев...» Там, где научному исследованию надо преодолеть перевал, там художественное исследование тоннелем интуиции про­ходит иногда короче и вернее30.

С точки зрения гносеологии интуитивизма критерий истины, прямо основанный на самоубедительности («прииди и виждь»), ука­зывает на высокое положение художественного познания в иерар­хии типов знания. Другой отличительный момент художественного познания — требование оригинальности, неизбежно присущее твор­честву. Оригинальность художественного произведения обусловле­на фактической уникальностью, неповторимостью как его субъекта, так и объекта. В этом корни противоположности художественного метода научному.

В искусстве допускается художественный вымысел, привнесение от самого художника того, чего именно в таком виде нет, не было и, возможно, не будет в действительности. Мир, творимый вообра­жением, не повторяет действительного мира. Художественное про­изведение имеет дело с условностью: мир искусства — всегда резуль­тат отбора. Художественный вымысел, однако, допустим лишь в отношении единичной формы выражения общего, но не самого обще­го: художественная правда не допускает никакого произвола, субъ­ективизма. Попытка выразить общее вне органического единства с особенным (типичным) и единичным приводит к схематизации и социологизации действительности, а не к созданию художественно­го произведения. Если же художник в своем творчестве сводит все к единичному, слепо следует за наблюдаемыми явлениями, то резуль­татом будет не художественное произведение, а своего рода «фотография»; в этом случае мы говорим об имитаторстве и натурализме.

В науке главное — устранить все единичное, индивидуальное, неповторимое и удержать общее в форме понятий. Наука и искусство лежат в разных плоскостях. Эти виды познания мира черпают свой метод в природе своего специфического содержания. Научное зна­ние держится на общем, на анализе, сличении и сопоставлении. Оно «работает» с множественными, серийными объектами и не знает, как подойти к объекту подлинно уникальному. В этом слабость на­учного подхода. Поэтому при всех успехах научного знания в от­крывающихся в нем глубинах никогда не может быть снят вопрос о его конечной адекватности той единственной Вселенной, которая вечно пребывает перед нами. Образно говоря, никакая самая лучшая астрономия никогда не снимет великой тайны «звездного неба над нами», по крылатому выражению Канта.

П. Флоренский, говоря о путях обретения истины — задаче вся­кого познания, первоначально называет два: интуицию, т.е. непо­средственное восприятие, и дискурсию, т.е. сведение одного сужде­ния к другому, рациональный анализ. Подразумевая различные тео­рии знания, он различает «чувственную интуицию» эмпириков, т.е. непосредственное восприятие объекта органами чувств, «субъектив­ную интуицию», т.е. самовосприятие субъекта, у трансценденталистов и достаточно туманно им характеризуемую «субъективно-объек­тивную интуицию» различных мистиков31.

Поиски Флоренского в области, если позволено так выразиться, мистической физиологии знаменуют собой стремление выйти за рамки господствующего типа познания, которое в современной философии ощущается как «усохшее» и «скукоживающееся» срав­нительно с познанием, доступным людям прошлого. Современное господство научного типа познания ощущается как регресс.


Каталог: data -> 2011
2011 -> Семинар "Человеческий капитал как междисциплинарная область исследований"
2011 -> Тамара Михайловна Тузова Специфика философской рефлексии
2011 -> Программа дисциплины «Философия» для направления 080100. 62 «Экономика»
2011 -> Программа дисциплины «Социология управления»
2011 -> Программа дисциплины «Основы теории коммуникации»
2011 -> Тезисы международной научно-практической конференции "Реализация гендерной политики: от международного до муниципального уровня"
2011 -> Программа дисциплины «Введение в социологию и история социологии»
2011 -> Николо Макиавелли Государь
2011 -> Экономическая социология
2011 -> Экономическая социология


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   108


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница