А. Ф. Филиппов социология пространства



страница1/29
Дата17.01.2018
Размер3.9 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

civitas terrena

центр фундаментальной социологии

А.Ф. ФИЛИППОВ

СОЦИОЛОГИЯ ПРОСТРАНСТВА


INCLUDEPICTURE "../../../DOCUME~1/Kirill/LOCALS~1/Temp/FineReader10/media/image1.png" \* MERGEFORMAT




Санкт- Петербург «ВЛАДИМИР ДАЛЬ* 2008

УДК 316.3/.4 ББК 60.5 Ф 53






Редакционная коллегия серии «Сгvitas Теггепа»


ISBN 978-5-93615-078-4



© Издательство « Владимир Даль », серия «Civitas Теггепа» (разра­ботка, оформление), 2005 (год основания), 2008 © А. Ф. Филиппов, 2008 © А. П. Мельников, оформление, 2008

© П. Палей, дизайн, 2008
Баньковская С. Л., Камнев В. М., Мельников А. Л., Филиппов А. Ф. (председатель)

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) Проект № 05-03-16116д

Инновационная образовательная программа ГУ-ВШЭ
ПРЕДИСЛОВИЕ

Полтора десятилетия назад, когда замысел этой книги только начал формироваться, да и много позже, «социо­логия пространства» представлялась странной затеей. Само словосочетание вызывало недоумение (при том, что изобрел его Георг Зиммель в начале XX века), а «социоло­гия времени» (сочетание слов, казалось бы, не менее при­мечательное!) пользовалась авторитетом и отторжения не вызывала. Значение пространства приходилось дока­зывать, и доказательства мало кого убеждали. Требова­лось вновь и вновь просвещать, обращаться к принципи­альным вопросам, не размениваясь на их разработку в деталях. Но многое переменилось ныне. Важность обра­щения к теме пространства теперь очевидна. Тема импе­рии, бывшая поначалу одним из главных импульсов моих теоретических изысканий, вошла в широкий пуб­личный оборот, стала почтенной, признанной, независи­мо от политических лагерей, на которые социальные уче­ные разделены столь ощутимо. Только вот своей новой карьерой это понятие обязано отнюдь не социологам. Ис­торики, политологи, философы сделали самое сущест­венное. И, конечно, географы.

География все чаще претендует на место главной соци­альной науки. Пусть установить дисциплинарную при­надлежность географических сочинений можно часто лишь по титулам книг и авторов, внятное, непринужден­ное отношение к пространству — отличает географов от социологов, делает их столь восприимчивыми к теорети­ческим новациям и столь адекватными духу эпохи. Именно географы оказались по-настоящему чуткими к

новым тенденциям в философии, исследованиям культу­ры и прочей гуманитарной беллетристике, деформиро­вавшей стиль мышления и письма социальных ученых. Социологи, за редкими исключениями, упустили шанс по-своему ответить на современный запрос, прельстив­шись глобализацией — скудной идеологической конст­рукцией, к которой, как оказалось, можно подсоединять очень разные теоретические проекты, но которая изна­чально была именно идеологией преодоления региональ­ных различий и локальных ограничений.

И все-таки еще есть резон размышлять о значении про­странства и социологии так, будто ничто не решено. Ко­нечно, имеются внятные симптомы того, что мировая со­циология, как бы ни понимались эти слова, уже опреде­лилась в выборе теоретических перспектив: о регионах, о территориях, вообще о пространстве говорят все чаще, словно и не было: ни отрицания его важности, ни ее ут­верждения вопреки отрицанию и замалчиванию.

Не все, однако, решено, не во всем есть ясность. Социо­логия — не любое рассуждение об обществе, не любое ис­следование социального. Можно ли теоретическую про- блематизацию пространства и социального уловить при помощи понятийного аппарата именно социологии, вся­кая ли теория пространства и социального вообще со­вместима с социологией — эти и подобные вопросы име­ют ключевое значение для общей теории, для фундамен­тальной социологии. Моя книга только об этом — ни о чем другом.

Ее, возможно, трудно читать. Она не отвечает духу эпо­хи ни стилем письма, ни подбором источников, ни инто­нацией, ни результатами. И все-таки, смею надеяться, она может найти отклик. Старая риторическая фигура несвоевременных размышлений, кажется, не имеет отно­шения к науке, но и реальное существование науки уже давно никому не видится простым кумулятивным про­цессом. Если прогресс познания состоит не только в том, чтобы попирать ногами гигантов, становясь на их плечи, и готовить свои плечи для подошв следующего поколе­ния, но и в том, чтобы время от времени почтительно

склоняться перед авторитетами прошлого и, снова разги­бая спину, спорить с ними, как с живыми — тогда новое и старое теряют соблазнительную определенность, и теоре­тическое бесстрашие (эта единственная и традиционная добродетель ученого) столько же сказывается в повторе­нии пройденного, как и в радикальной новации. Мы без­надежно отстали, нам некуда спешить. Мы можем себе позволить эту роскошь: исследовать истину как она есть, в меру своего понимания сути дела. Мы можем снова го­ворить об актуальном, каким оно представляется одной только личной интуиции. Несвоевременность актуально­го все еще оборачивается иногда актуальностью несвое­временного.



Александр Фридрихович Филиппов Ноябрь 2006 г.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПРОСТРАНСТВО И СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ

Характер социальной науки, ее плодотворность и зна­чение для общества определяются далеко не одними только результатами, которые она получает. Научный результат — вещь, по определению, быстро преходящая. Даже если наука достигнет успеха в адекватном описа­нии фактического положения дел — изменения ситуа­ций, смена тенденций все равно приведут к тому, что са­мые свежие данные скоро станут представлять лишь исторический интерес. Такие результаты, такая социа­льная наука в конечном счете способна пробудить в обще­стве не более долговременный и глубокий интерес, неже­ли повседневная массовая информация. Но подобно тому, как человеку обычно требуются особые поводы и особые обстоятельства, чтобы в потоке повседневной жизни сконцентрироваться на некоторых впечатлениях и мыс­лях, подольше удержать их в памяти и, быть может, задаться вопросом о собственном Я, так и в обществе тре­буются особые обстоятельства и особые поводы, чтобы сделать одной из тем вопрос о его собственной идентич­ности.

Помимо текущих впечатлений (пусть даже они имеют вид систематизированного научного знания), могут по­требоваться результаты иного рода: объяснительные схе­мы, теории, фундаментальные концепции, понятия как ресурс возможных описаний общества. Нужны ли обще­ству эти понятия и теории, проникают ли они из научной среды во вненаучные коммуникации, так сказать, обра­щает ли общество внимание на свою социологию — зави­сит не только от ответов, которые она дает, но и от вопро-


п

сов, которые ставит. Именно вопросы определяют тип представляемых наукой объяснений. Если общество спонтанно и невменяемо, если ждет от своей науки лишь того, что мы уподобили потоку впечатлений, то это и в силу неведения относительно возможных вопросов. Если уж и не предлагать важные ответы, то хотя бы просветить по поводу вопросов — вот что должна делать социальная наука!

Мы говорим: «ждет от своей науки». Но разве наука может быть «своей»? Споры о том, нужна ли России ори­гинальная социологи я, возможно ли и необходимо ли формирование в наши дни национальных школ в социо­логии, продолжаются у нас уже несколько лет, что связа­но со спецификой социологии как науки. Да, научное знание универсально, если научная истина значима в од­ной части света, она должна быть значима и в другой — социология в этом смысле не может и не должна быть исключением. Но мировая социология не едина, хорошо заметно разделение социологов по месту происхождения или постоянной исследовательской работы. Кажется, никто специально не создает французскую, американ­скую, английскую, немецкую социологию, а серьезные результаты деятельности социологов имеют значение не только для тех, кто проживает в одном с ними регионе. И все-таки «национальная» или «региональная» специ­фика обнаруживается почти всегда, в том числе и тогда, когда речь идет о фундаментальных теоретических про­блемах.

Это объясняется довольно просто. В социологии нахо­дит выражение опыт социальной жизни. Если у нее есть особенности, они отразятся не только в данных эмпири­ческих исследований, но и в теоретических понятиях. Скажем точнее: то общее, что исследует наука, не исчер­пывается универсальными обобщениями; и темпораль­ная, и региональная специфика часто дают о себе знать. Правда, отличиям досовременных обществ от современ­ных обычно придают больше значения, чем различиям сосуществующих регионов. Но ведь они тоже важны! На­сколько в современном мире эта специфика сохраняется

вопреки явлениям глобальной унификации, насколько вообще имеет место глобальная унификация, насколько области специфического социального опыта совпадают с привычными границами государств и регионов — это, собственно говоря, и есть та проблема, о которой пойдет речь в книге. Рискнем назвать ее проблемой пространст­ва. Но значима ли она для теоретической социологии в ее традиционной структуре, в ее развитии от классиков до современников?

Более полутораста лет назад Огюст Конт, номиналь­ный основатель социологии, приступая к изложению своей «социальной физики», писал: «Порядок и про­гресс, в древности считавшиеся по существу не совмести­мыми между собой, все больше и больше, в силу природы современной цивилизации, составляют два равно необхо­димых условия, глубокая внутренняя неразрывная связь которых отныне характеризует и основную трудность, и главный ресурс всякой подлинной политической систе­мы. Никакой действительный порядок уже не может ни учредиться, ни тем более длиться, если он в полной мере не совместим с прогрессом; никакой великий прогресс не осуществится на деле, если только в конечном счете он не будет стремиться к несомненному укреплению порядка» [Comte 1839: 9-10]. Но, продолжает Конт, «главный по­рок нашей социальной ситуации состоит... в том, что идеи порядка и идеи прогресса оказываются сегодня глу­боко разобщенными, и кажется даже, что они необходи­мым образом враждебны друг другу» [Comte 1839: 11]. Надо разорвать этот порочный круг — для того и нужна создаваемая наука, при том основные наблюдения, на ко­торых она строится, по самой природе своей «приложи- мы ко всем европейским народам, для которых дезорга­низация оказалась действительно общей и даже одновре­менной, хотя и в различной степени и в разных модификациях, и которые также не могли бы быть реор­ганизованы независимо друг от друга...» [Comte 1839: 12]. Но это только предваряет тот ход мысли, суть которо­го нам еще предстоит выяснить: «Однако более специаль­но мы должны рассмотреть французское общество не

только потому, что революционное состояние выражает­ся здесь наиболее полным и наиболее очевидным об­разом, но и потому, что оно по сути своей, несмотря на не­которые явления противоположного плана, лучше, чем какое-либо иное общество, подготовлено во всех важных отношениях к подлинной реорганизации...» [Comte 1839: 12].

Конт, таким образом, начинает с фундаментального противоречия, которое мы можем переформулировать следующим образом: «как возможно общество, если необ­ходимые условия его существования не совпадают с ре­альными условиями его существования»? Очевидно, что в такой ситуации общество, если его еще нет, не может возникнуть, а если есть, то должно либо вскоре перестать существовать, либо перейти в то новое состояние, способ­ствовать которому и даже составить духовный центр ко­торого должна его «позитивная философия», чьей важ­нейшей составляющей выступает социология. Социаль­ная наука, говорит Конт, вносит основной вклад в решение основной проблемы общества. С некоторой до­лей преувеличения можно сказать: общество (будет) воз­можно, потому что в нем есть (позитивистская) социоло­гия (см.: [Comte 1967: 2]).

Вопрос «как возможно общество» является, таким об­разом, одним из центральных в социологии, но оказыва­ется не совсем обычным. Ведь спрашивать об условиях возможности того, чего нет, значит не быть уверенным, что оно вообще осуществится. Вот тогда мы спрашиваем: «А возможно ли, чтобы то-то и то-то появилось?» Но во­прос «как возможно общество?» — другого рода. Общест­во есть, и социологи спрашивают не о том, как может поя­виться общество, а наоборот — почему оно не исчезло, чем держится? В этой форме вопрос о возможности берет начало у Канта, однако применительно не к обществу, а к математике и точному естествознанию, то есть самым на­дежным и продуктивным, как ему кажется, дисципли­нам своего времени. Он стремится найти условия возмож­ности определенного рода суждений, истинность кото­рых представляется ему бесспорной.


Вопрос «как возможно общество?» — иной. Он предпо­лагает, правда, существование общества, но буквально ставит его под вопрос. Общество действительно сущест­вует, но его существование не необходимо. Вопрос «как возможно общество?» предполагает, таким образом, и теоретическое, и социальное напряжение. Он ставится на переломе социальных эпох, когда один тип социального устройства зримо сменяет другой, когда изживание прежнего и неустойчивость нового лишают повседнев­ность того важного качества несомненности, благодаря которому социологи феноменологического направления называют ее жизненным миром. Если социолог задает во­прос «как возможно общество?», это свидетельствует о том, что для многих его современников жизненный мир перестал быть самоочевидным, так сказать, вполне жиз­ненным. Даже если они не сомневаются в возможности общества в принципе (ведь именно это — вопрос в высшей степени теоретический), то для них теряет надежность слишком многое из привычной повседневности, ими ов­ладевает то беспокойство, которое так замечательно опи­сал в «Самоубийстве» Эмиль Дюркгейм1.

Но к этой теме можно подойти и по-другому. За вопро­сом «как?» легко различим и более привычный вопрос «что?». Что является условием существования общества здесь и сейчас? Не «как оно возможно?», но «как оно уст­роено?». «Как возможно?» и «как устроено?» в классиче­ской социологии не различаются. Это один и тот же во­прос, и отвечает на него социология ипо actu, не разводя по разным областям дисциплины абстрактную теорию и специальные исследования. Социология понимается как наука о действительности, а потому должна не просто конструировать возможное объяснение, но показать, как это обстоит на самом деле. Здесь возможен и следую­щий шаг: от выяснения принципов устройства, от по­строения более общих моделей — к описанию деталей, реальных связей, к фактографии. По мере того, как

«жизненный мир» снова становится все более несомнен­ным, социологи уходят от вопроса «как возможно?» к во­просу «как устроено?». И только в связи с этим меняется смысл фактографии. Никлас Луман, сам приложивший немало усилий, чтобы обосновать центральное значение вопроса «как возможно общество?»2, завершая свою про­фессорскую карьеру, произнес в Билефельдском универ­ситете знаменитую речь [Luhmann 1993], [Луман 2002], в которой по-другому сформулировал основные вопросы социологии: один из них — «что происходит?», другой — «что за этим кроется?». Отвечая на первый, она решает задачу фактографии, эмпирических описаний, которы­ми по большей части и занимается современная социоло­гическая «фабрикапроектов». Второй вопрос — теорети­ческий. Он предполагает выявление того, что не исчер­пывается фактическим положением дел, а также этическую позицию и ответственность ученого. Однако различие между этими вопросами столь велико, что со­циология оказывается в опасности3. Не пытаясь консти­туировать свое единство, отказываясь от продуктивного напряжения, которое появляется, когда пытаются отве­чать именно на оба вопроса, социология испытывает явно видимое всем истощение. Можно сказать, что в ней обна­руживается много пустых абстракций и много скучной, бессмысленной фактографии.

Обратим теперь внимание и на другое: как бы ни разли­чались между собой представления о задачах науки и ре­альная практика науки как предприятия, среди беско­нечных «что?» и «как?» мы не находим вопроса «где?». Социология не равнодушна к тому, где находится то, что изучает, но она не видит в этом «где» центральной теоре­тической проблемы. Конт, как уже отмечалось, очень точно формулирует принцип, которому много раз следо­вали ученые: интересное для нас состояние социального

мира — это состояние обществ, дальше всего прошедших по пути релевантного развития. Они сходны и связаны между собой, но дальше всего прошла и более всего созре­ла для планируемых изменений та страна, которая явля­ется преимущественным объектом наблюдений. Именно здесь больше всего черт, имеющих — актуально или в перспективе — универсальное значение. Таким образом, внимание к данному региону, опыт наблюдения данной страны — это не столько интерес к уникальному опыту, где обнаруживается также и универсальное, сколько ин­терес к универсальному, которое счастливым образом ярче и полнее всего проявляет себя в данном месте. Сход­ным образом Маркс, через несколько десятилетий после Конта объяснял, почему общая теория капиталистиче­ского способа производства создается — в основном — на материале исследований хозяйственной жизни Велико­британии: именно здесь капиталистическая экономика приобрела классический вид. Аргументы примерно тако­го же рода, согласно которым происходящее в каком-то месте важно прежде всего потому, что свидетельствует об универсальных и наиболее прогрессивных тенденциях, можно встретить и до сих пор. Конечно, это не значит, что местное, особенное никому не интересно. Внимание к ло­кальной проблематике в наши дни столь велико, что не нуждается ни в доказательствах, ни в специальных ил­люстрациях. Но интерес к местному как универсально­му отличается от интереса к местному как уникально­му, так сказать, только сменой знака на противополож­ный. Местоположение всякий раз берется как данность (более или менее важная), но не как проблема.

Поясним это сначала вкратце. Что такое Франция для Конта? Прежде всего государство в его национальных границах, какими он застает их на момент написания своей работы. Мы знаем, однако, насколько исторически подвижны границы. Если бы Конт выпускал свои лекции на несколько десятилетий раньше, ему пришлось бы счи­таться с положением, сложившимся в результате наполе­оновских войн, а на несколько десятилетий позже (на­пример, когда работал Дюркгейм) — с тем, что террито­

рия Франции сократилась из-за потерь во франко- прусской войне. Но разве это имеет какое-то значение для основного теоретического состава его сочинений, равно как и сочинений Дюркгейма? Конечно, нет. Ведь и приращение, и сокращение территории, сколь важным это ни было бы для гражданина, не влияет на уни­версальный характер устанавливаемых регулярностей (хотя и может иметь значение для более частных ар­гументов). Если же мы обратимся к работам специали­стов по исследованию локальных общин, будь то антро­пологи, социологи или историки, то увидим, что для них не столь важен широкий международный контекст, как бы его ни называть — глобальным обществом, мировой системой или мировым обществом. Конечно, бывает так, что современное или универсальное приходит из боль­шого мира и меняет жизнь локальной общины, его при­ходится учитывать и описывать. Но главный интерес сосредоточен не на нем, и определенность общины в ее границах — это данное, которое исследуется в его моди­фикациях.

И тот и другой способы исследования правомерны, тем более критика была бы здесь невозможна без вниматель­ного изучения того, что именно и как исследуется, и со­ответственно — что именно и как упущено. Но все-таки есть сомнения, в особенности относительно универса­листского подхода. Ведь при таком подходе неясно: одно и то же пространство (место, территорию) всякий раз имеют в виду исследователь и те, кого он изучает? в ка­ких случаях действительно можно пренебрегать наблю­даемыми изменениями в устройстве территории, а когда это недопустимо? что именно мы должны принимать в расчет в случаях, когда территории-контейнера, где про­исходят важные для нас события, собственно, вообще нет, а есть лишь какие-то перемещения отдельных людей или групп, связи на большие расстояния, тем более — ко­гда локализовать феномен, привязать его к внятному месту нам не удается.

Возьмем для примера привычное социологическое по­нятие и попробуем определить соответствующий ему со­

циальный феномен в терминах пространства и времени. Дадим, скажем, описание организации. С точки зрения времени это представляется вполне возможным и плодо­творным. Здесь есть фиксированное начало: формальное ее учреждение и (возможно) столь же фиксированный ко­нец, формальный ее роспуск. Есть определенное рабочее время сотрудников. Есть периоды наибольшей активно­сти. Есть (возможно) циклы подъема или упадка и т. д. Есть временная последовательность решений. Ну, а как быть с пространством? Казалось бы, и здесь нет проблем: вы открываете дверь и попадаете на территорию пред­приятия, института, адвокатской конторы. Но все не­много сложнее. Скажем, учебный институт, как это не­редко бывает, имеет несколько зданий, да еще и разме­щенных довольно далеко друг от друга, так что об общей территории говорить не приходится. Где же он размещен в пространстве? Можно, конечно, сказать «в Москве», и это будет правильно. Но в Москве много чего размещено. Собственно территорией института она не является. Мо­жет быть, все дело в том, что мы, специально об этом не сказав, отождествили территорию и пространство? У ин­ститута нет своей территории (или она расчленена на множество территорий, не образующих зримого единст­ва, очерченной в пространстве фигуры), но он все-таки не вне пространства. Он в Москве. А почему бы тогда уж и не в России? Не на Европейском континенте? Не на земном шаре и не в солнечной системе? И что тогда значит: быть в пространстве? Какой смысл об этом говорить, даже если непространственное существование этому институту все- таки приписать невозможно? И наконец: у организации есть границы, определяемые правилами членства. Но эти границы лишь отчасти совпадают с границами ее поме­щений. Сотрудник остается сотрудником данной органи­зации, даже если вышел за пределы соответствующей территории. Он все равно внутри организации. Но после увольнения он перестает быть ее членом, оказывается вне, даже если зашел проститься с коллегами. А где нахо­дится организация, когда рабочее время сотрудников ис­текает? Согласимся ли мы с тем, что раз помещение



(даже опустевшее) осталось, то и организация на том же месте?

А что мы скажем о театральной труппе, которая не имеет постоянной сцены, а кочует из театра в театр, из го­рода в город? И где она, когда артисты расходятся по до­мам? Как быть, например, с семьей, члены которой в силу разных обстоятельств оказались вдалеке друг от друга, но не прерывают отношений, по-прежнему ощу­щают себя единой семьей и время от времени собираются вместе? Где находится семья? Как быть — чтобы привес­ти пример совсем другого плана — с таким понятием, как «социальная структура Великобритании»? Конечно, классы и группы, эту структуру образующие, находятся в самой Великобритании, хотя, конечно, сказать, что слой высших менеджеров имеет здесь свою особую тер­риторию, вряд ли можно. Но ладно бы дело было только в самих группах, слоях, классах. Мы-то ведь поставили во­прос «где находится структура?», а вот на него отве­чать в том же духе, т. е. что слои находятся в Великобри­тании, значит, и структура там же, кажется уже совсем неубедительным. Или все-таки и такой аргумент пока­жется приемлемым4, и мы не будем просить, чтобы нам в

точности указали то место, где находится структура, не­уловимо рассеянная над островами?

Посмотрим теперь на дело с точки зрения всемирной электронной связи. Современные средства коммуника­ции позволяют почти мгновенно соединять людей, нахо­дящихся на самом значительном удалении друг от друга. Считается, что так устанавливается единство «мира без границ» — прежде всего, конечно, экономическое. Вот типичное суждение: «Под глобальной экономикой мы понимаем такую, которая в реальном времени работает как единое целое в мировом пространстве, все равно, ка­сается ли это капитала, менеджмента, труда, техноло­гии, информации или рынков» (см.: [Castells and Hall 1994: 3], авторы ссылаются на: [Ohmae 1990]). Но если в мировом пространстве экономика работает как единое целое, то местоположение отдельных ее секторов уже не важно. Расстояния теряют значение, а значит, поскольку не тратится время на перемещение, пространство теря­ет социальную релевантность. Оно не значимо для обще­ства, оно исчезает из теории. Но это — лишь одна из важ­нейших современных тенденций.

Другая же состоит в неотрефелектированном обращении к самоочевидности региональной специфики. Если мы го­ворим: «исследование проведено в Москве»; «опрошено 1113 жителей Свердловской области»; «среди населения России преобладает склонность доверять такому-то поли­тику» — во всех этих случаях мы апеллируем к админист­ративно-территориальному членению Российской Федера­ции, или к тому обстоятельству, что последняя является государством с признанными в рамках международного права границами. Однако эта самоочевидность также яв­ляется социальной конструкцией, ибо в силу определен­ных политических, идеологических и прочих причин гра­ницы были проведены так, а не иначе. И социолог, безус­ловно, может опираться на сам факт такого пространствен­ного членения без особого ущерба для своих исследований.
Однако стоит ему лишь немного далее продвинуться в сво­их размышлениях, как фактическая сторона теряет устой­чивые черты. Он может задаться вопросом: неужели те го­сударственные и административные границы, которые были недавно проведены совсем по-другому, чем раньше, так решительно изменили социальную жизнь, что теперь все специфичное придется определять применительно к этим новым границам? А если, наоборот, мои данные сви­детельствуют, что никаких специфических различий меж­ду административно разделенными регионами нет, но зато, возможно, существуют какие-то иные регионы, поли­тически и административно никак не определенные? Ина­че говоря: мы утверждаем, что некоторые значимые соци­альные факты специфичны (это наш социальный опыт, та­кого больше нет ни у кого). Но не должны ли мы тогда спро­сить: специфичны где? Где это «наше»? Как его опреде­лить? Какие еще бывают границы, кроме административ­ных, политических или природных? Такие вопросы, прав­да, социологи задают себе не очень часто. Это вопросы, как кажется, географические, потому что типология и способы выделения регионов проходят по ведомству географии. Но ведь дело не в компетенции той или иной дисциплины, а в теоретической состоятельности социологии, готовой или не готовой идти дальше и глубже: от самоочевидности раз­мещения значимых для нее фактов к проблематизации всех фактических границ, к способу их производства, к со­циальной обусловленности или, лучше сказать, сконст- руированности пространственных определений. А если так, то ответ на вопрос «где?» будет также и ответом на во­прос «что?». Только ограничив какие-то социальные фак­ты, только зафиксировав: здесь «наше», здесь «не наше» — мы идентифицируем свое общество, сколь бы размытым и двусмысленным ни казалось это понятие.


17


Но ответ на вопрос «где?» предполагает сложные мето­дологические изыскания. Рискнем утверждать, что поня­тие региона может быть удовлетворительно сформули­ровано только при методологически удовлетворитель­ном решении проблемы места. А это в свою очередь требу­ет увязки с основным понятийным аппаратом социоло-


Каталог: download -> sociology
download -> Основы паблик рилейшнз
download -> Э. Дюркгейм: Метод социологии
download -> Концепция социальной солидарности Эмиля Дюркгейна
download -> Учебно-методический комплекс по дисциплине «социология права» Для специальности 030501
download -> Учебно-методический комплекс по дисциплине «социология права» Для направления 521400
download -> Лекция «Предмет и метод философии науки»
download -> Методология и методика психолого-педагогических исследований
download -> Матричная модель анализа урока: возможности и перспективы Е. Коротаева
sociology -> Программа обновление гуманитарного образования в россии


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница