А. Е. Годин Развитие идей Московской философско-математической школы



страница6/34
Дата11.03.2018
Размер2.32 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34
Внешний вид
Невысокого роста, сутулый, плотный и коренастый, за­цепляющийся карманом за кресло, с необыкновенно быст­рыми движениями, не соответствовавшими почтенному виду, в очках, с густой, жесткой каштановой бородой, он производил впечатление воплощенного неравновесия; точ­но в музее скульптур перепутали номера, в результате чего ассирийская статуя, попавши к фарфоровым куколкам, пастухам и пастушкам, должна была вместе с ними произ­водить менуэтные па и сидеть на козеточках; и козетки ломались, а куколки – разбивались; но «носорог» в гостиной монументально выглядел в чертогах Ассаргадона, и отец становился изящным, легким, грациозным, едва усаживался за зеленый стол: заседать…
Предки и биография
Отец его – военный доктор, сосланный Николаем Первым и, кажется, разжалованный; так попал из Москвы в Закавказье он, чтоб годами службы себе завоевывать по­ложение; храбрец и наездник, он пользовался уважением среди врагов-лезгин: он их пользовал часто, когда попада­лись в плен они; он безнаказанно ездил один в горах; «враги», зная его, его не трогали; выезжали порою к нему и выстреливали в воздух в знак мирных намерений; первое детское воспоминанье отца: гром орудий в крепостце, об­ложенной лезгинами.

Семейство деда было огромно: четыре сына, четыре до­чери; средств – никаких; позднее дед перебрался в Киев, где был главным врачом какого-то госпиталя; под конец жизни с усилием выстроил он себе дом на Большой Вла­димирской, чуть ли не собственными руками; здесь умер он от холеры в один день с бабушкой…

Кавказ – трудная полоса жизни деда; когда отцу ми­нуло десять лет, его посадили впервые верхом и отправи­ли по Военно-Грузинской дороге с попутчиком в Москву; здесь устроили у надзирателя первой гимназии, в которой он стал учиться; жизнь заброшенного ребенка у грубого надзирателя была ужасна: ребенка били за неуспехи детей надзирателя, которых должен был готовить отец же, хотя они были ровесниками и соклассниками; он молчал; и шел – первым (кончил с золотою медалью) .

Вспоминая невзгоды, перенесенные им, он грустнел; когда он перешел в пятый класс, то из письма деда понял: деду его содержать нелегко; тотчас же пишет он, что-де прекрасно обставлен уроками и в помощи не нуждается; с пятого класса он уроками зарабатывает себе оплату гим­назии, пропитание и квартирный угол; в седьмом классе снимает он угол у повара, – в кухне, под занавескою; в это время завязывается его знакомство с С.И.Жилинским (впоследствии генерал-лейтенантом, заведующим топогра­фическим отделом в Туркестане); второе знакомство: к нему приходит в гости гимназист первой гимназии Н.И.Стороженко, сын богатого помещика Полтавской губернии.

Связь со Стороженкой продолжалась всю жизнь.

Третий товарищ отца по гимназии М.В.Попов, впос­ледствии – наш домашний доктор, лечивший отца до смерти; уже впоследствии, молодым человеком, он сходит­ся и одно время дружит с М.М.Ковалевским, с которым даже живет вместе в Париже.

Стороженко, Ковалевский, думается мне, и были теми, кто смолоду втянул отца в круг литераторов и обществен­ных деятелей эпохи семидесятых годов; одно время отец – непременный член всяческих собраний и начинаний; он волнуется организацией «Русской Мысли», как личным делом; громит учебный комитет; он делается одним из учредителей Общества распространения технических зна­ний; состоит товарищем председателя Учебного отдела его; вносит речью своей бодрость в Отдел, разгромленный правительством в 1875 году; он спорит с С.А.Юрьевым; он бывает и в лево-либеральных, и в славянофильских кругах; в свое время он был близок с Янжулом, Сторожен­ко, Иванюковым, Усовым, Олсуфьевыми, Алексеем Веселовским, которого он всячески соблазняет в свое время профессорскою карьерой (в то время Веселовский выка­зывал желание готовиться к опере), с Танеевыми, Боборыкиными и т.д.; он хорошо был знаком с Николаем и Антоном Рубинштейнами, с композитором Серовым, с Писемским, Львом Толстым, историком С.М.Соловье­вым, с Троицким, Владимиром Соловьевым, с Герье, с Тургеневым, с Захарьиным, с Зерновым, Склифосовским, Плевако, Б.Н.Чичериным, С.А.Рачинским и сколькими другими в то время видными деятелями Москвы.

Мне мало известны его отношения с Рубинштейнами, Серовым, Тургеневым, Писемским, Григоровичем и дру­гими деятелями искусства; знаю, что на многих он произ­водил сильнейшее впечатление; композитор П.И.Чайков­ский пишет в 1867 году брату: «Познакомился... недавно с очень интересным профессором Бугаевым. Невероятно ученый и очень умный малый. На днях он до глубокой но­чи говорил нам об астрономии...; ...до какой степени мной овладел ужас, когда пришлось встретить... истинно про­свещенного человека»... (М.Чайковский, «Жизнь П.И.Чайковского», том I, стр. 268); в воспоминаниях Чиче­рина последний с недоумением передает восторг Тургенева перед ораторскими способностями отца; Чичерин не пони­мает этих восхищений, отмечая неинтересность одной из речей отца, прочтенной по записке; Чичерин и не мог по­нять отца, ибо они – зенит и надир; а что касается до «Записки», то отец всегда терял, когда схему речи запи­сывал, он блистал импровизациями: и Тургенев, по словам Чичерина, метил его, тогда «молодого ученого», в лидеры левой группы им чаемого парламента (см. воспоминания Б.Н.Чичерина); помню, как мать рассказывала: на юбилее Н.И.Стороженко отец так поразил речью Суматова-Южина, что он, не будучи лично знаком с матерью, подошел к ней представиться, чтобы выразить ей свое вос­хищенье; однажды на каком-то юбилейном собрании ста­рики, военные инженеры-механики, после речи отца бро­сились его качать; в 1863 году, проживая в Берлине, он поразил воображение будущего инспектора Межевого ин­ститута, Рашкова, горячностью своих речей в ресторанчи­ке, где собирались молодые русские ученые, проживающие в Берлине, и т.д. (см. брошюру Л.К.Лахтина «Николай Васильевич Бугаев»).

Не ограничиваясь математикой, он с молодых лет уси­ленно самообразовывал себя; в своих воспоминаниях об отце Н.И.Стороженко пишет, что, будучи студентом-ма­тематиком, он «...часто появлялся на лекциях тогдашних любимцев молодежи: Рулье, Кудрявцева, Буслаева и др. Придя с лекций домой, Николай Васильевич продолжал дело самообразования, изучая капитальные сочинения по философии, политической экономии, а когда хотел «поба­ловать» себя, то читал нараспев стихотворения...»

Его темперамент в те годы не знает предела; математи­кой не может он оградить себя в эти годы; и усиленно за­нимается философией; изучает пристально Канта, Гегеля, Лейбница, Локка, Юма; становится одно время начетчи­ком позитивистов и комментатором Милля и Герберта Спенсера; он силится одолеть юридическую науку своего времени и пристально следит за развитием французской и английской психологии вплоть до смерти; он даже изу­чает фортификацию; и удивляет в Дворянском клубе ста­рожилов, уличив какого-то генерала-стратега, читающего доклад о ходе военных действий под Бородиным, в полном незнании действительного расположения войск; сорвав ге­нерала, он прочитывает блестящую лекцию по фортифика­ции; он писал стихи, статьи (после смерти я нашел статью его об «Отцах и детях» Тургенева), сочинял текст либрет­то для оперы «Будда», которым Серов, встретившись с Вагне­ром, сильно заинтересовал последнего; он полемизировал в молодости под каким-то псевдонимом с де-Роберти.

И одновременно: он все время крупно работал в мате­матике и всю жизнь изучал классическую математическую литературу; но в чистую математику углубился он не сразу; по оставлении при университете его он поступает в Военно-Инженерную академию, где слушает лекции Остроградского, и едва не проходит всего курса наук; но окончить академию не удалось: он был исключен из-за ка­кой-то разыгравшейся в академии истории (на почве политической); тогда он возвращается в университет и едет в учёную командировку, где два года работает, знакомясь с крупнейшими немецкими и французскими математика­ми. Слушал лекции Куммера, Вейерштрасса, Лиувилля, Бертрана, Серре и др.; всю жизнь переписывался с Лиувиллем, Клейном, Пуанкарэ и другими; в двух французских математических журналах он сотрудничал много лет. Он становится одним из основателей Московского мате­матического общества и журнала «Математический вестник»; председателем первого и редактором второго состоял он в ряде лет.

Широта в нем пересекалась с глубиной, живость тем­перамента с углубленностью; потрясающая рассеянность с зоркостью; но сочетание редко сочетаемых свойств раз­рывало его в «чудака»; и тут – точка моего странного к нему приближения.



Человек огромных знаний, ума, способностей, опыта имел и уязвимую пяту: он мало знал экономическую лите­ратуру; и   не читал Маркса, к которому относился со сдержанным почтением, как относятся к чему-то большо­му, опасному, мало ведомому; с утопическим социализмом он был знаком, но отмечал его философскую невыдержан­ность. Но менее всего его удовлетворяла либеральная фра­за для фразы; и тут начиналась в нем издавна критика его друзей и близких знакомых – Чупрова, Виноградова, Му­ромцева, Стороженко, М.М.Ковалевского; сперва – дру­жеская; потом и довольно яростно-нападательная; в семидесятых годах он еще с ними сливался: либерал, как и они, позитивист, как и они; но с усложнением его философской позиции и с углублением в нем чисто математических ин­тересов он не мог удовлетвориться их ходячей платфор­мою; особенно подчеркивал он в них философское пусто­звонство и отсутствие твердой методологической базы; некогда изучив логику и методологию эмпиризма на перво­источниках, он потом высмеивал в многих из былых дру­зей «второсортность» их верований и знакомство с логикой даже не из вторых, а из третьих, четвертых рук: «взгляда и нечто» не мог выносить он; ведь преодоление канонов позитивизма совершалось в отце в годах: упорной работой мысли, знакомством с источниками и, главное, собствен­ным творчеством в точнейшей науке.
Взгляды
…улет в пифагорейство, в беспартийный индивидуализм, в од­ном совпадающий с либералами, в другом с консерватора­ми, в третьем залетающий левее левых; рычаг критики – его философия, социологическая база которой была аритмологична; а проповедовал он, применяя сократический метод и им прижимая к углу, чтобы водрузить над прижа­тым стяг «монадологии».
Главный пункт: агитационная пропаганда основ «эво­люционной» монадологии; тезисы ее вырабатывались в де­сятилетиях; с первых лет детства я слышу имена: Фрэн­сис Бэкон, Рид, Юм, Локк, Уэвель, Гамильтон, Спенсер, Милль, Бэн и т. д.; эти-то имена и преодолевались, вывариваясь в аритмологии: в основе монадологии эти имена вместе с именами Лагранжа, Лейбница, Эйлера, Коши, Абеля.
Ненавидел Шопенгауэра…
Не любил он священников: «попы»— предмет иронии, нападок, гнева…


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница