А. Е. Годин Развитие идей Московской философско-математической школы



страница20/34
Дата11.03.2018
Размер2.32 Mb.
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   34
Общественная и политическая жизнь
В 1804 году Александр I подписал указ о цензуре, который считается самым либеральным в России XIX века. Цензуру проводили цензурные комитеты при университетах из профессоров и магистров. Общее руководство цензурными комитетами осуществляло Министерство народного просвещения. Цензорам рекомендовалось руководствоваться «благоразумным снисхождением, удаляясь от всякого пристрастного толкования сочинений». Это способствовало расширению издательской деятельности. Появился ряд новых журналов, увеличилось издание переводной литературы [54].

После разгрома восстания декабристов общественная жизнь проходила в обстановке политической реакции. Поражение декабристов вызвало у части общества пессимизм и отчаяние. Отражением этих настроений явился цикл «Философических писем» П.Я.Чаадаева, написанных в 1829-1831 годах и выразивших мрачные взгляды автора на прошедшее, настоящее и будущее России. Впоследствии в рукописи «Апология сумасшедшего» (1837) Чаадаев признал односторонность и несправедливость своих суждений об отсутствии будущего у России [53].

Николай I преобразовал императорскую канцелярию, расширив ее состав и создав 3 апреля 1826 года III отделение этой канцелярии. Прерогативы этого отделения были поистине всеобъемлющи. Оно собирало информацию о настроениях различных слоев населения, осуществляло надзор за «неблагонадежными» лицами и за периодической печатью, ведало местами заключения и делами о «расколе», наблюдало за иностранными подданными в России, выявляло носителей «ложных слухов» и фальшивомонетчиков, занималось сбором статистических сведений и перлюстрацией частных писем [53].

III отделение стало прибегать к практике, неизвестной до того в России. Оно стало вербовать тайных сотрудников-осведомителей, внедрять доверенных людей в организации и кружки, которые могли представлять опасность для власти. В результате за все тридцать лет правления Николая I возник лишь один значительный заговор, который удалось быстро раскрыть – кружок «петрашевцев» [55].

10 июня 1826 года был утвержден Устав о цензуре с такими жесткими правилами, что современники назвали его «чугунным». По донесениям III отделения, литераторы были в отчаянии, и в 1828 году был обнародован несколько смягченный устав [54].

При Николае I нелегкие времена переживала и журналистика. Каждый новый журнал мог быть основан только с личного разрешения императора после представления издателем подробной программы журнала. В случае публикации нежелательных статей следовал немедленный запрет издания. Так, в 1831 году было прекращено издание «Литературной газеты» А.А.Дельвига, в 1832 году – журнала «Европеец» П.В.Киреевского, а в 1836 году был запрещен «Телескоп» Н.И.Надеждина [53].

30-40-е годы XIX века характерны увлечением философией, особенно классической немецкой, которую изучали представители разных направлений русской общественной мысли – от консервативной до радикальной. С.С.Уваров, впоследствии министр народного просвещения, в 1832 году сформулировал принципы теории «официальной народности» – «православие, самодержавие, народность». Эта теория объявляла крепостное право нормальным и естественным состоянием, одним из важнейших устоев России. К 1845 году как идейное направление оформилось славянофильство, считавшее, что Россия должна идти по своему особому, самобытному пути. Славянофилы осуждали реформы Петра I. Они не предлагали вернуться назад, в доисторические времена, но считали, что заимствуя у Запада полезное, можно было вполне обойтись без ненужной ломки коренных русских устоев, традиций и обычаев. Николаевскую политическую систему с ее «немецкой» бюрократией славянофилы рассматривали как логическое следствие отрицательных сторон петровских преобразований. Славянофилам идейно противостояли западники, возвеличивавшие реформы Петра I. Большой общественный резонанс имели читавшиеся Т.Н.Грановским в 1843-1851 годах публичные лекции по западноевропейской истории, в которых он доказывал общность закономерностей исторического процесса в России и западноевропейских странах. Споры западников и славянофилов были отдушиной в мертвящей обстановке николаевской России. III отделение было хорошо осведомлено о содержании этих споров [54].

Уникальность исторического пути России славянофилы видели в отсутствии здесь классовой борьбы, в наличии крепкого сословного строя, в существовании сельской общины, в православной религии. Они отрицали необходимость введения каких-либо парламентских учреждений народного образца и выдвинули лозунг: народу – мнение, царю – решение [55].

Начиная с зимы 1845 года на квартире М.В.Буташевича-Петрашевского каждую пятницу собирались учителя, литераторы, мелкие чиновники, студенты старших курсов. Поначалу это был литературный кружок, отводивший главную роль обмену мнениями о новинках художественной и научной литературы, о различных общественных, политических, экономических и философских системах. Под влиянием обсуждения идей французских социалистов Фурье и Сен-Симона характер кружков стал меняться; его участники перешли к обсуждению злободневных общественно-политических проблем и критике николаевского режима. Зимой 1848/1849 года на собраниях кружка уже стали обсуждать проблемы революции и будущего политического устройства России. Весной 1849 года петрашевцы приступили к созданию тайной организации и даже строили планы вооруженного восстания. На этом деятельность кружка была прервана: III отделение уже давно через своего агента имела подробные отчеты о каждой «пятнице» от засланного в кружок агента. Петрашевцев судил военный суд. Всего к следствию привлекли 123 человека, 21 участник кружка (в их числе был Ф.М.Достоевский) был приговорен к расстрелу, и только когда осужденным прочли смертный приговор, на их головы надели белые колпаки, забили барабаны, солдаты по команде взяли на прицел, подъехал флигель-адьютант с царским указом о замене смертной казни каторгой и арестантскими ротами [53, 55].

Революционные потрясения 1848-1849 годов в Западной Европе привели к ужесточению реакционного политического курса Николая I. Был ужесточен надзор за печатью и просвещением. Был образован секретный комитет для проведения ревизии цензурного ведомства. Наступила пора настоящего цензурного террора, когда подвергалась взысканиям даже такая благонамеренная газета, как «Северная пчела». М.Е.Салтыков-Щедрин был сослан в Вятку за повесть «Запутанное дело». За резкие и неосторожные высказывания в печати некоторые литераторы попадали под арест, прекратил существование ряд периодических изданий. Были ликвидированы остатки университетской автономии, резко сокращен прием студентов в университеты, повышена плата за обучение, усиливался надзор за студентами и профессорами [53].

Время царствования Николая I (1825-1855) совершенно справедливо считается эпохой реакции. Ничего не менять, непрерывно возобновляя существующее – такая ориентация государственной власти делала из нее силу, противодействующую развитию русской культуры. В русской культуре этого периода появляется фигура «лишнего человека». «Лишними людьми» были не только Онегин, но в значительной степени и Пушкин в последний период своего творчества, не только Печорин, но и Лермонтов, Рудин и Тургенев и т.д.. В лице «лишнего человека» дворянство поклонилось в ноги крестьянству и в нем, а не в себе признало русский народ. Народничество русской дворянской культуры отдавало капитулянством «высокой» культуры перед «низкой» [109].

В 1858 году правительство разрешило обсуждать в печати вопросы общественной жизни и связанной с ней правительственной деятельности. В рядах русской интеллигенции сразу же возросло число пишущих и читающих. В 1860 году количество периодических изданий достигло 230 наименований. Одновременно росли тиражи и число наименований книг. Только в 1860 году вышло 2085 книг. В 1890 году Россия становится третьей страной в мире (после Германии и Франции) по количеству издаваемой литературы [68].

В 1855 году был отменен учрежденный в 1848 году Николаем I комитет для ревизии цензурного ведомства. В 1865 году были введены Временные правила о печати, которые отменяли предварительную цензуру для оригинальных сочинений объемом не менее 10 печатных листов и для переводных не менее 20 печатных листов. Центральные периодические издания могли освобождаться от цензуры по усмотрению министра внутренних дел. На провинциальную печать и массовую литературу для народа цензура сохранялась в полной мере [54].

В эпоху правления Александра II тон в общественной жизни задают революционные демократы или разночинцы-нигилисты, не принимавшие существующий строй и весь уклад русской жизни. Недовольство, отчуждение и негодующее восприятие власти в 30-40 годы еще таились под спудом. Либеральное правление Александра II вывело их наружу. В самодержавии разночинцы видели одно только препятствие на пути прогресса и вовсе не замечали его устроительной деятельности. Разночинцы были прежде всего идеологами и пропагандистами. Их критических статей в журналах ждала как манны небесной и с восторгом их прочитывала образованная публика. В 60-70-е годы куда громче звучали имена Чернышевского, Добролюбова и Писарева, чем Тургенева, Достоевского и Толстого. Если с середины XIX века с появлением «лишнего человека» русская культура отчуждается от государственной жизни самодержавной России, то с 60-х годов господствующие идеологические течения просто враждебны государству; отчужденность свойственна теперь скорее отношениям между идеологией и культурой [109].

Половинчатый манифест об освобождении крестьян вызвал распространение серии нелегальных прокламаций, листовок и изданий. Осенью 1861 года прокатились студенческие волнения, поводом к которым послужили изданные правительством временные правила, усиливавшие надзор за студентами и ограничивавшими доступ в университеты разночинцев. Демонстрации студентов разгонялись полицией, проводились аресты, правительство временно закрыло университеты в Петербурге, Москве и Казани. Возникали революционные организации, направленные на подготовку крестьянского восстания («Земля и воля»). Составлялись адреса царю с призывом провести более справедливую крестьянскую реформу, вызывавшие резкое неудовольствие императора и карательные реакции со стороны властей. Член революционного кружка «ишутинцев» Каракозов совершил неудачное покушение на Александра II, был схвачен и казнен по приговору суда, остальные члены кружка были приговорены к разным срокам каторги и ссылки. Революционная группа Сергея Нечаева разработала программу политической революции, но в конечном итоге была разгромлена полицией, над членами группы был проведен показательный судебный процесс, материалы которого широко публиковались в правительственной прессе; нечаевское дело послужило сюжетом для романа Ф.М.Достоевского «Бесы» [54].

В конце 60-х годов стало складываться как общественное движение народничество, представлявшее собой целый спектр направлений от революционно-демократического до умеренно-либерального и даже консервативного. Первой крупной акцией революционного народничества 70-х годов стало массовое «хождение в народ» с целью подготовки крестьянских восстаний, не вызвавшее понимания со стороны народных масс. Затем последовало более обстоятельное «второе хождение в народ», когда молодые люди поселялись в деревне с целью постепенного пробуждения революционного духа крестьянства, также не принесшее больших успехов. Неудачи хождений в народ выразились в создании ряда революционных организаций, в том числе второй «Земли и воли», распавшейся в конце 70-х годов на две организации с различными программами – более умеренную «Черный передел» и радикальную «Народную волю». В августе 1979 года Исполнительный комитет «Народной воли» вынес «смертный приговор» Александру II. После серии неудачных покушений на императора и ряда арестов оставшаяся на воле группа террористов, возглавляемая Софьей Перовской, привела приговор в исполнение взрывами двух бомб, одна из которых смертельно ранила царя [53].

В 70-х годах был образован и ряд рабочих кружков, готовивших стачечное движение с требованиями экономического характера. Существовала также либеральная оппозиция в виде движения славянофилов, земского либерально-оппозиционного движения.

2 марта 1881 года на российский престол вступил второй сын Александра II, Александр III. Убийство отца явилось сильным потрясением для последнего. Опасаясь покушений, первые годы своего царствования он провел в Гатчине под усиленной охраной войск и полиции. В 80-е годы последовал ряд законодательных актов, которые характеризуются как «контрреформы», ибо они преследовали цель ограничить характер и действие реформ 60-70-х годов. Одновременно был предпринят ряд довольно успешных мер, направленных на укрепление финансов и развитие экономики страны. Была введена карательная цензура, закрыты все радикальные и многие либеральные периодические издания [53].

В 1881 году государственный долг превышал 1.5 миллиарда рублей (при государственном доходе в 653 миллиарда рублей), а ежегодные платежи по заграничным займам поглощали более 30 % государственных поступлений. В результате изменения налоговой и таможенной политики, стимулирования развития промышленности и экспорта уже в 1887 году дефицит бюджета снизился до 85.7 миллионов рублей (10 % расходной части бюджета), а в 1894 году бюджет был сведен с доходом в 92.2 миллиона рублей [55].

Развитие экономики страны приводило к увеличению численности и ухудшению положения пролетариата и к стачечному движению, первоначально с требованиями экономического, а впоследствии и политического характера. Усиление цензуры и полицейского надзора в результате реакции привели к радикализации революционного движения и образованию подпольных марксистских кружков, подготовивших почву для возникновения социал-демократических объединений и партий.

К концу XIX века дневной тираж крупнейших газет и журналов исчислялся десятками тысяч. В 1894 году в России выходило 804 периодических издания. Если в 1864 году во всей империи имелась 181 типография и было издано 1836 наименований, то в 1894 году число типографий равнялось 1315, а количество наименований выпущенных книг достигло почти 11 тысяч [55].
Система образования
Настроенный поначалу либерально Александр I в 1803-1804 годах провел реформу образования. В основу системы образования были положены принципы бессословности, бесплатности обучения на нижних его ступенях, преемственности учебных программ. Низшей первой ступенью являлось одноклассное приходское училище, второй – уездное трехклассное училище, третьей – шестиклассная гимназия в губернском городе, высшей ступенью был университет. Помимо основанного в 1755 году Московского университета в 1802-1805 годах было создано еще пять. Указ 1803 года предусматривал также меру, которая стимулировала бы получение образования: через пять лет не позволялось определяться к гражданской должности, не окончив учения в общественном или частном училище [53].

Значительно менее либеральный Николай I в 1835 году подписал новый университетский устав. Если до этого университеты были центрами учебных округов и тем самым оказывали влияние на постановку низшего и среднего образования в округе, то теперь они сами попали в полную зависимость от попечителя учебного округа. Этот устав существенно ограничил автономию университетов. Право выбора ректора и профессоров фактически сводилось на нет правом министра народного просвещения не утверждать избранных лиц, а назначать других из своих кандидатов. Ректор вступал в должность лишь после утверждения его императором. В новом уставе имелись и положительные стороны. Восстанавливалось упраздненное в 1821 году преподавание философии. Для выпускников, оставленных при университете для подготовки к профессорскому званию, предусматривались за казенный счет обязательные двухгодичные зарубежные командировки [54].

Гражданское и имущественное неравенство приводило к неравенству культурному. В середине XIX века единой и эффективной системы начального образования в Российской империи не существовало. В целом по стране грамотными были всего 5-6 % . В 1824 году в России было всего 49 гимназий, да и в них принимали по сословному принципу. Большинство дворянских детей обучались в частных пансионах или дома учителями и гувернерами из французов и немцев [72].

К тому же, и эта весьма жалкая система образования работала неэффективно. Воспитание осуществлялось розгами. Преподавание велось скучно, сухо и педантично, в качестве основного метода обучения применялась зубрежка. Сорок процентов времени в классических гимназиях отдавалось изучению иностранных языков, в основном древних. История родной страны преподавалась явно недостаточно. Бугаев, как преподаватель, видел уровень поступавших к нему студентов, этот уровень был весьма невысоким.

В середине XIX века Россия вступила в период быстрого развития капитализма и в ней, как писал В. И. Ленин, «в несколько десятилетий совершились превращения, заняв­шие в некоторых старых странах Европы целые века». Промышленность и сельское хозяйство, строительство и транспорт, армия и государствен­ный аппарат нуждались во все большем количестве квалифицированных специалистов. Под давлением необходимости, с одной стороны, и передо­вой общественности, с другой, правительство пошло на некоторое расши­рение сети учебных заведений и улучшение их организации и программ, как это имело уже место в начале XIX века. В 1864 году был введен новый устав для гимназий, расширявший права педагогических советов и отменявший сословные ограничения при поступлении; наряду с «классическими» гимназиями с одним или двумя древними языками учреждались «реаль­ные» гимназии без древних языков и с несколько усиленными курсами математики и естественных наук [136].

В 1863 году был принят Университетский устав – самый либеральный из всех уставов в дореволюционной России. Он представлял университетам довольно широкую автономию. Совет университета получал право самостоятельно решать все научные, учебные и административно-хозяйственные вопросы. Университеты свободно выписывали из-за рубежа книги, журналы и газеты, которые не подлежали проверке на таможне. Такое право имел и каждый профессор [53].

И так же, как в начале века, за рефор­мами быстро последовала реакция. Всего лишь через 7-8 лет правитель­ство, напуганное ростом революционных настроений среди молодежи, перешло в контрнаступление. Все гимназии вновь стали «классическими» с двумя древними языками, число часов на которые сильно увеличива­лось, преподавание естественной истории прекращалось, курс математики несколько уменьшался. «Реальным» училищам сообщался резко выра­женный профессиональный уклон, срок обязательного обучения в них урезался на год [136].

Вместе с тем, за 26 лет царствования Александра II число различного рода школ, гимназий и училищ увеличилось многократно. В 1880 году количество учебных заведений превышало 23 тысячи (учащихся около 1.5 миллионов человек), в то время как в 1861 году количество учебных заведений разного профиля не достигало и пяти тысяч [55].

В 80-е годы при Александре III и эти меры были признаны недостаточными. В дополнение к ним была повышена плата за обуче­ние, директорам было предложено освободить подведомственные им гим­назии «от поступления в них, – говоря словами официального распоря­жения, – детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детей коих, за исключением разве одаренных необыкновенными способностями, вовсе не следует выводить из среды, к коей они принадлежат», а для евреев введена ограничительная норма приема. Все это повлекло за собой заметное сокращение общего числа гимназистов и повышение среди них процента дворян почти до 60. Впо­следствии «классицизм» гимназических программ был снова несколько ослаблен: греческий язык стал необязательным, восстановлено в скром­ных размерах естествоведение. Улучшено было преподавание в реальных училищах, которые, однако, с начала и до конца их существования не давали права на поступление в университет: для этого требовалось сдать еще экзамен по латыни. Все же, несмотря на все препятствия, «разночинная» молодежь проникала в среднюю и высшую школу, и именно из ее среды выходило теперь большинство деятелей русской науки и просвещения. Для детей рабочих и крестьян гимназии были, за редкими исключениями, недоступны [136].

Как видно, власти боялись не только «кухаркиных детей» («циркуля­ром о кухаркиных детях» прозвали цитированное только что распоряже­ние 1887 г.), но и естествознания. Что математика, физика, химия, биоло­гические науки необходимы государству, что без них не может успешно развиваться хозяйство страны, а особенно крупная промышленность и новые виды транспорта, понимали даже царские чиновники. Однако, с другой стороны, распространение естественнонаучных знаний в широких кругах населения содействовало росту влияния материализма и атеизма. Появление «нигилистов», провозглашавших, подобно тургеневскому База­рову, что природа не храм, а мастерская и человек в ней работник, и ниспровергавших принципы казенной морали и религии, а вместе с тем и слепую веру в традиционные авторитеты, внушало самые серьезные опасения сменявшим друг друга царским правительствам [136].

Деятельность университетов протекала в трудных общих усло­виях. Устав 1863 года позволил препо­давателям и студентам недолгие годы работать и учиться в более свобод­ной обстановке. Были расширены права университетских и факультетских советов, ослаблено постоянное мелочное вмешательство попечителей. Революционное движение среди студенчества, с тех пор никогда не угасавшее, а также попытки более демократически настроенной части про­фессуры противодействовать начальственной «опеке», привели в несколь­ких университетах к репрессиям, увольнению непокорных ученых и исключению неблагонадежных студентов. Власть попечителей была полностью восстановлена уставом 1884 года, действовавшим, с некоторыми послаблениями, до 1917 года. Все это задерживало, но не могло остановить прогресса науки и образования [136].

На физико-математических факультетах план обучения математике до 1850 года был примерно таков: высшая алгебра, аналитическая геомет­рия, общий курс математического анализа с геометрическими приложе­ниями, интегрирование дифференциальных уравнений (обыкновенных и с частными производными), вариационное исчисление; около 1850 года добавляются начертательная геометрия, конечные разности, теория вероятностей, а в отдельных университетах и другие предметы. Со вре­менем постепенно обогащается содержание обязательных курсов и вво­дятся некоторые новые. В 70-е годы организуются обязательные практи­ческие занятия с решением задач, в обычай входит чтение факультативных специальных дисциплин и возникают студенческие научные семинары и кружки. Обучение было четырехгодичным [136].

К концу XIX века число высших учебных заведений составляло 52 (около 26 тысяч студентов), число мужских гимназий – 196 (около 71 тысячи учеников), плюс 44 прогимназии (с укороченным сроком обучения, около 7 тысяч учеников), 117 реальных училищ и сотни различных других учебных заведений [55].

На протяжении второй половины XIX века уровень грамотности в России неуклонно повышался. По поводу достигнутого к концу века уровня грамотности в литературе существуют противоречия: по одним данным [72] количество грамотных составляло 21 % населения России, по другим данным [55] – до 40 %, причем неграмотными в основном оставались только люди среднего и старшего возраста; по этим же данным в 1898 году количество начальных школ и училищ измерялось десятками тысяч, и в них обучалось около 4 миллионов человек [55].


Философская мысль
Меткую характеристику умственных веяний в России 60-х годов XIX века дает русский философ А.А.Козлов [63].

«Материализм вошел к нам вместе с Бюхнером, Фохтом, Мелешоттом и т.п., а главное с распространением естественных наук, относительно которых, благодаря жалкому состоянию у нас философского мышления, еще и теперь господствует предрассудок, будто их выгоды представляют безусловную истину, между тем, как они условны.

Антропологизм, то явно и сознательно, то тихомолком и бессознательно делающий человека средоточием всего существующего, вошел к нам с разных сторон и в разных формах. Из Англии он пришел к нам в виде тамошнего сенсуализма и ассоцианизма и в доктрине относительности всякого знания (Льюис, Милль, Бэн, Спенсер и пр.); из Франции по преимуществу в виде различных философско-социальных и политических учений (сен-симонизма, фурьеризма Пьера Леру, Луи Блана, Огюста Конта и т.п.); из Германии в виде философии Фейербаха, поставившего человека in abstracto на место, прежде занимаемое Богом, или природой. Социализм пришел к нам со всех сторон; из Франции в виде вышеупомянутых и других не названных нами доктрин, из Англии в виде учения Р.Оуэна, из Германии в виде учений Маркса, Лассаля и т.п. Кроме общей подкладки антропологизма, по которой всяческое развитие и прогресс не могут иметь никакой другой цели, кроме счастья человека вообще, социалистические теории проповедовали исключительную заботу преимущественно о счастье низших классов народа, для осуществления которого не следует останавливаться ни перед какими то ни было жертвами (перед гибелью цивилизации, культуры, просвещения и т.п.). Во Франции из социализма возникло даже нечто вроде культа пролетариям и черни, в подражание которому и у нас появилось идолопоклонство перед мужиком; на него надеялись, как на нового мессию, который, выступивши на историческую сцену, принесет откровение, имеющее разрешить к всеобщему удовольствию и счастью все нравственные, правовые, общественные и экономические затруднения, с которыми не может до сих пор справиться ни религия, ни наука, ни общество.

Эволюционизм пришел к нам с системой Спенсера и потом с дарвинизмом, и наконец позитивизм, отрицающий метафизику и возможность познания сущности и причины мира, мировых законов, цели и т.п. возник из нескольких источников. Из Англии он явился в общем духе английского эмпиризма, сенсуализма и скептицизма; из Франции он перенесен к нам в виде позитивизма Конта, поскольку он выражен только в его «Курсе положительной философии». Из Германии он пришел к нам в виде отголосков от «Критики чистого разума» Канта. Таковы были царившие тогда на Руси доктрины, почти не встретившие серьезного отпора. Сомневаться в их истинности считалось глупым, даже бесчестным и навлекало подозрение в шпионстве [63].


3.1.2 «Реакционность» идей Московской философско-математической школы
Можно подвести некоторый итог. Культура России в середине XIX века крайне разнородна, диссоциирована. 94 % населения безграмотны. Можно ли вообще в таких условиях говорить о какой-либо единой культуре страны в современном понимании этого слова?

Конечно, у безграмотного народа и грамотной части общества были определенные общие культурные черты. В первую очередь это язык, сказки, легенды и сказания, песни, некоторые общие нравы и обычаи.

В остальном же между культурным уровнем народа и уровнем интеллигенции был колоссальный разрыв (не отсюда ли горячее убеждение Бугаева в необходимости применения концепции прерывного к общественным наукам?). Фактически культура России распадается на две кардинально различные субкультуры.

Интеллигенция усвоила идеи античности и христианства, идеи европейского возрождения, французского просвещения, немецкого романтизма и даже в части своей социалистические и марксистские идеи. Народ же в основной своей массе был темен и дремуч и, естественно, не способен к саморазвитию. Вероятно, отсюда происходит предлагаемый Бугаевым закон монадологической косности, гласящий, что монада не может без взаимодействия с другими монадами изменить своего внутреннего содержания.

Но Бугаев предлагает и другой закон, закон монадологической солидарности: монада, только воздействуя на другую монаду, совершенствуется сама. Бугаев считает себя в долгу перед русским народом, верит в его великое будущее. На волне радужных настроений части русского общества в начале реформ Александра II он активно участвует в реформе образования. Без сомнения, он верит, что путем последовательных реформ можно поднять культурный уровень русского народа и добиться внутреннего единства российского общества. Отсюда у него, явно преждевременно, появляется единая и неделимая монада государства.

Бугаев не мог не видеть, что разрыв в российском обществе существует не только в культуре, но и в системе государственного управления, когда армия чиновников управляет тремя процентами населения России, о восемьдесят процентов населения страны существуют в условиях помещичьего произвола. Его единая монада для российского государства явно представляет собой лишь горячее желание, мечту.

На протяжении всего XIX века в России происходили изменения, и происходили они со все увеличивавшейся скоростью. Изменялись общественные отношения. Менялось сформировавшееся в XVII –XVIII веках и казавшееся дотоле незыблемым положение сословий. Дворянство все больше и больше разорялось, и это в полной мере ощутил на себе Н.В.Бугаев, дворянин, вынужденный с ранней юности зарабатывать на жизнь собственным трудом. Крестьяне нищали под нерациональным и бессмысленным гнетом помещиков. Этот процесс многократно ускорился после отмены крепостного права в 1861 году. Фактически ограбленные в результате этой реформы крестьяне разорялись и пополняли ряды батраков и городского пролетариата. Появился и приобретала все большее экономическое и политическое могущество прослойка кулаков на селе. Используя почти даровую рабочую силу разорившихся крестьян, все больше укреплялся и богател слой капиталистов-промышленников.

Экономический и фактический распад традиционных сословий, древних традиций и устоев приводили к увеличению в обществе прослойки людей, не принадлежавших к определенному сословию – разночинцев, являвшихся благодатной почвой для созревания и развития передовых или по крайней мере радикальных взглядов. Именно в среде разночинцев вырастали как получившие мировую известность писатели, так и не в меньшей степени повлиявшие на мировое развитие революционеры.

Н.В.Бугаев со своим острым восприятием и живым, эмоциональным миросозерцанием, без сомнения, не мог не замечать происходивших вокруг изменений. И его реакция на них была двойственной. С одной стороны он страстно приветствовал свежий ветер перемен и желал ускорения изменений. Несмотря на существовавшую при царизме жесткую цензуру во всех вопросах, касавшихся самодержавной власти, до нас дошли в виде намеков и косвенных замечаний сведения о том, что Н.В.Бугаев критически относился к самодержавию как системе, не любил примыкавшее к самодержавию и реакционное в то время по своей сути духовенство, мог весьма жестко критиковать бюрократическую систему и даже выступать с открытым общественным протестом. Вместе с тем, как отмечал его сын Андрей Белый, была в нем и боязнь потерять завоеванное столь нелегким двадцатилетним трудом положение в уютном и обеспеченном профессорском сословии. Он и протестовал против затхлой, гнилостной атмосферы этого мирка своими немыслимыми каламбурами и парадоксальными историями, но одновременно и боялся, что этот уютный мирок разрушится под натиском угрожающих перемен в окружающей действительности.

С достаточной уверенность можно утверждать, что московское профессорское сословие в своей основной массе не было революционным; напротив, за редким исключением оно в силу своего положения было консервативно, а под страхом учащавшихся стачек, демонстраций и рабочих выступлений даже реакционно настроенным. Недаром П.А.Некрасов в своем наиболее объемном общественно-политическом сочинении временами почти оправдывает черносотенцев. Н.В.Бугаев в силу практического отсутствия какой-либо опеки и воспитательного давления в юности придерживался более прогрессивных идей необходимости либерального реформирования отсталой российской действительности. Из всех его выступлений можно явно сделать вывод о том, что по своим взглядам он во многом примыкал к умеренным народникам. Он верил в особенную венценосную роль России, верил в присущие только русскому народу благородные и великие черты. И чтобы эти черты проявились в великом историческом пути, нужно верой и правдой служить своему народу, просвещать и обучать его. Но ни в одной из речей и работ Н.В.Бугаева нет даже намека на то, что существующий общественный строй должен быть изменен не путем реформирования, а путем революции или насильственного свержения власти.

Буквально выковавший своим неустанным трудом, неукротимой волей и собственным разумом свою судьбу, Н.В.Бугаев был явным сторонником того, что человеческий разум способен к положительному, прогрессивному преобразованию окружающей действительности. Вместе с тем, обладавший острым критическим и рациональным мышлением, Н.В.Бугаев не мог не видеть, что в идущей впереди Европе преобразования часто совершались путем кровавых революций и многочисленных человеческих жертв, что свидетельствовало о противоположном – о том, что человеческий разум не может предотвратить стихийные общественные катаклизмы, развивающиеся против разумной человеческой воли. Это противоречие все время толкало его к поиску и в конечном итоге привело к выводу, что всему виной ограниченность человеческого мыслительного подхода, ограниченность использующихся традиционным европейским мышлением категорий формальной аристотелевской логики и позитивистского аналитического подхода, основанного на непрерывности общественных процессов.

В конце концов, Н.В.Бугаев пришел к убеждению, что нужно реформировать именно человеческое мышление, ввести в него осознание категорий прерывности и системности. Именно такой подход, верил Н.В.Бугаев, позволит предсказывать общественные катаклизмы и разумно избегать их. Без сомнения, его горячее желание намного опередило возможности существовавшего научного мышления. И причиной этого было то, что он не осознавал до конца тот факт, что человеческое мышление, сам способ этого мышления, определяется окружающей культурой, всем воспитанием самого мыслителя, и только декларированием необходимости изменения способа мышления невозможно изменить этот способ.

Сама идея экстрааддитивности и разрывности устойчивых состояний сложной саморегулирующейся системы постепенно проникли в естественные и частично в общественные науки. Однако это не помогло предотвратить две страшные мировые войны, уничтожившие весьма существенную часть человечества. В то же время, охватившие в начале XX века всю Европу и Северную Америку стачки, забастовки и рабочие выступления постепенно сошли на нет. Это доказывает, что человечество, несмотря на ограниченность своего мышления, умудряется каким-то способом сглаживать общественные катаклизмы, и вряд ли за это нужно благодарить только идеи системности и прерывности. Никакие математические методы и мощные вычислительные машины не могут предотвратить периодически возникающие в мире экономические и финансовые кризисы.

Но сам способ общественного мышления, без сомнения, изменился. Традиционная европейская мыслительная традиция, основанная на формальной аристотелевской логике, категориях цели, причины и следствия, необходимости и случайности, материального и идеального, постепенно обогащается традициями мышления, свойственными Востоку и трактующими действительность более непредвзято и многообразны. Именно восточной мысли исконно присущи черты системности не в смысле простой упорядоченности и организованности, а в смысле экстрааддитивности и прерывности сложных систем. При последовательно проводимом системном подходе теряет смысл противополагание причины и следствия, а понятие цели начинает выглядеть, с одной стороны, излишне тривиальным, а с другой стороны, беспрерывно меняющимся, неустойчивым, не подходящим в качестве рациональной мыслительной категории. Как раз восточной мыслительной традиции свойственно восприятие действительности как многообразной, меняющейся, текучей, наполненной постоянно возникающими и исчезающими мнимыми противоречиями. А именно так будет выглядеть сложная саморегулирующаяся система с большим количеством степеней свободы в проекциях на различные координатные плоскости в многомерном пространстве переменных системы.

Течение постмодерна во многом отражает, хоть и не всегда последовательно, происходящие изменения направленности европейского мышления в сторону его обогащения. Современная психология все больше внимания уделяет особенностям мышления в различных культурах, и сравнение различных возможных типов и способов мышления не всегда однозначно свидетельствует в пользу классического европейского способа мышления.

Н.В.Бугаев приходит к необходимости коренного преобразования и обогащения существовавших тогда мыслительных традиций, правда, только в аспектах системности и прерывности. Но уже сама постановка вопроса о том, что человеческое и, в частности, научное мышление, может быть не идеальным, обогатило сокровищницу человеческих знаний и раскрепостила усилия шедших за ним мыслителей.

Учение Бугаева на заре советской власти называли реакционным. Фактически оно и было реакцией: реакцией на колоссальную разобщенность различных слоев российского общества в социальном и культурном плане, реакцией на отсталость и инертность, патриархальную безличностность российского народа, реакцией на бездушную механистичность колоссального бюрократического аппарата, на слабость и непоследовательность самодержавия, метавшегося между попытками проведения либеральных реформ и дремучей реакционностью. Его модель государства как целостной гармоничной во всех внутренних связях монадой была его страстной мечтой, он верил, что не революции и восстания, а свободная воля и усилия наиболее передовых людей российского общества способны провести либеральное реформирование российского общества.

История показала, что надежды Н.В.Бугаева на реформирование российского самодержавия не оправдались. Получается, что теории блестящего математика и своеобразного философа не смогли правильно предсказать ход исторического процесса. Встает резонный вопрос: намного ли надежнее способны предсказывать будущее наши современные теории? Способен ли вообще человек предсказать тенденции в развитии человеческой культуры?


Вывод:

30. Сложная социокультурная обстановка в России в середине XIX века способствовала формированию философских идей Н.В.Бугаева; неприятие разрыва между субкультурами интеллигенции и народа и в системе государственного управления выражается в идее единой государственной монады; надежда на исправление ситуации путем реформы образования приводит к формулировке законов монадологической косности и солидарности.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   34


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница