А. Е. Годин Развитие идей Московской философско-математической школы


Особенности взглядов П.А.Некрасова



страница14/34
Дата11.03.2018
Размер2.32 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   34
1.2 Особенности взглядов П.А.Некрасова
Павел Алексеевич Некрасов родился 13 февраля 1853 года. Учился в Рязанской духовной семинарии, а затем на физико-математическом факультете Императорского Московского университета. Ученик и последователь Н.В.Бугаева. Окончил университет в 1878 году. В 1883 году защитил магистерскую диссертацию, а в 1886 году – докторскую. С 1886 года – экстраординарный профессор, а с 1890 года – ординарный. Преподавал в Московском университете, в Константиновском межевом институте, в Санкт-Петербургском университете. С 1893 года – ректор Московского университета. С 1897 года – попечитель Московского учебного округа. Активный член Московского математического общества, в 1891 году – его вице-президент, а в 1903 – 1905 гг. – председатель. В 1905 году переехал в Санкт-Петербург на службу в Министерстве народного просвещения. Умер 20 декабря 1924 года [108].

Ниже приведем характеристику П.А.Некрасова из воспоминаний Андрея Белого [14].

«Ходил некогда Павел Алексеич Некрасов, оставленный при университете отцом; в молодости он видом был – вылитый поэт Некрасов, – но с очень болезненным видом: худой, с грудью впалою; к дням профессуры он не поздо­ровел, но престранно разбрюзг; стал одутловатый и жел­тый, напоминал какую-то помесь китайца с хунхузом; отец про него говорил, что он некогда был недурным математи­ком; он поздней пошел в гору как ректор; в эту пору отец стал помалкивать; и «Павел Алексеевич» уже не произно­силось им ласково.

Другие, бывало:

– А Павел Алексеевич…

Отец встанет, пройдет в кабинет.

В детстве помню доцентом его, туберкулезным и каш­ляющим, и скорбящим на что-то, и красным весьма; меня брали на елку к Некрасовым; нас посещали Некрасовы; но сколько ни вслушивался, – ни одной яркой мысли, ни взлетного слова: тугое, крутое, весьма хрипловатое и весь­ма грубоватое слово его [14].

Первой значимой для тематики этой книги работой П.А.Некрасова является книга о применении теории вероятностей к общественным наукам [96]. Стоит отметить, что математика в семье наук всегда пользовалась почётной и завидной репутацией образцовой науки по точности её методов и выводов. П.Тихомиров в работе [117] отмечает, что «по бесспорности содержания и по отсутствию в её истории таких революций, не раз переживавшихся другими руками, которые бы заставляли все веками достигнутые результаты «вменять яко не бывшие» и начинать всю науку сначала; – в ней каждое новое открытие, каждый новый метод лишь обогащают её содержания, расширяют сферу её приложения и усовершенствуют прежние приёмы и методы». Сам Некрасов в предисловии заявляет, что «потрудившись много над чисто математическими вопросами по теории вероятностей, а именно – над новым учением о вероятностях средних величин, составляющих основы для раскрытия в различных родах массовых случайных явлений математической закономерности, я хочу теперь опять вернуться к теории средних величин, но с другою целью…Я хочу взглянуть на теорию вероятностей с её дисциплинами, как на ветвь логики точных индуктивных наук, имеющих дело с массовыми проявлениями политической, общественной и духовно-нравственной жизни людей, и предполагаю воспользоваться здесь успехами теории вероятностей, сделанными после Кетле, для усовершенствования этой логики в соответствующих частях».

За опорой в этом начинании П.А.Некрасов обращается к теореме Чебышева (закону больших чисел). Эта теорема даёт ответ на вопрос о поведении последовательности взаимно независимых случайных величин, имеющих конечные математические ожидания. В этом случае усреднённые случайные значения по вероятности сходятся к усреднённым значениям математических ожиданий (средних величин). То есть другими словами, чем большего размера мы берём последовательность случайных величин, тем выше вероятность того, что их среднее значение будет достаточно близко к среднему значению их средних. Для нас это означает, что частные особенности независимых измерений, поведений, входящих в систему, при увеличении количества элементов в системе ведут себя всё более предсказуемо, причём эта предсказуемость не зависит от самих участников (элементов) системы. На основе этих соображений П.А.Некрасов стремится усовершенствовать логику вместе с философией, на которую она опирается; прояснить и по-новому объяснить значение философских категорий необходимости, свободы, стеснения, причины, влияния и цели, устранить традиционно существовавшую спутанность, какая существовала во взглядах на свободу, свободную волю. Его основной идеей было оценить напряжение или степень влияния «числовым мерилом, изучая стеснения и изоляторы, являющиеся спутниками свободы и независимости, и открывая математическую закономерность в массовых независимых случайных явлениях свободно-нравственного человеческого характера».

В развернутой рецензии на эту книгу П.Тихомиров подытожил полемику, завязавшуюся при ее обсуждении на двух заседаниях Московского психологического общества [117]. Он отмечает, что «социологи и политико-экономисты, приверженцы так называемого «исторического материализма», марксисты, вообще представители разных оттенков позитивизма – будут стараться отвергнуть в неприятной им книге и те ценные указания, которые в ней бесспорно есть. Наконец, и религиозно-нравственные и политические взгляды автора, родственные христианскому теизму и славянофильству, – хотя они, на наш взгляд, не слишком уж прочно связаны с основной идеей книги, – тоже не могут не вызывать некоторой вспышки старинного антагонизма, существующего в нашем образованном обществе».

Многие идеи, появившиеся в данной работе П.А.Некрасова были впоследствии изложены в идентичном или переработанном виде в работе «Московская философско-математическая школа и её основатели» [95]. Здесь мы приведём в сжатом виде избранные тезисы к докладу П.А.Некрасова, важные именно в связи с понятием свободы воли.

1. Познающий субъект принадлежит к основным единицам социальной физики, следовательно, он может постигать свойства не только внешним опытом, но и внутренним. Эта особенность делает социальную физику, по сравнению с другими науками, более богатой понятиями, доступными непосредственной психологической проверке. При такой ясности понятий некоторая отсталость развития в XIX веке социальной физики по сравнению с ходом развития других наук представляет явление ненормальное, вызванное преходящими причинами и подлежащее устранению при помощи более совершенной научной методологии. Этой отсталостью только и можно объяснить стремление XIX века к материалистическому истолкованию духовных свойств человека, вызванное, очевидно, частью чрезвычайно быстрыми успехами физических и технических знаний, частью экономической борьбой. Здесь ярко проявляется открытая неприязнь П.А.Некрасова к материализму. Ниже мы ещё не раз встретимся с этой прямо-таки реакционной позицией.

2. Социальная физика строит свои выводы на данных физиологии и психологии человека, получая сведения о психических свойствах человека главным образом из внутреннего опыта. Эти психологические данные социальная физика включает в свои умозрительные схемы для исследования явлений, происходящих на арене общественной деятельности людей, а затем поверяет этих схемы статистическим и историческим наблюдением. Логика социальной физики должна опираться на философское и математическое умозрение и наблюдение. При этом она должна шире воспользоваться умозрительными дисциплинами теории вероятностей, применяя их там, где действуют сокровенные мотивы и разные причины, недоступные познающему уму. П.А.Некрасов здесь практически повторяет идеи Н.В.Бугаева, изложенные в работе «Математика и научно-философское миросозерцание».

3. В основе математического умозрения, обнимаемого теорией вероятностей, лежит философский детерминизм Лейбница и Лапласа, выражаемый в формуле: нет действия без причины. Отношение этой аксиомы к понятию о свободной воле определено у Лапласа такими словами: «Самая свободная воля не может без определяющего мотива породить действия, так как если при всех совершенно одинаковых двух положениях она действовала бы в одном случае и удерживалась бы действовать в другом, то её выбор был бы следствием без причины: она была бы тогда, говорит Лейбниц, слепой случайностью эпикурейцев».

4. В основах теории вероятностей играет важную роль также индетерминизм, с которым (как и с детерминизмом) связано даже самое определение вероятности. Этот индетерминизм по отношению к свободной воле определяет самое её могущество сообразно количеству и роду возможных для неё решений в её актах. Но индетерминизм воли относится лишь к этим возможностям; а если бы индетерминизм обнаруживался в самых актах свободной воли, то это возможно лишь в субъективном или относительном смысле. ... Так как ... всегда находится в миропорядке посторонняя причина, определяющая действие, то этот субъективный или относительный индетерминизм объективно и абсолютно переходит всегда в детерминизм. ... По отношению к возрастающему по степени могущества ряду личных состояний свободной воли это сочетание индетерминизма с детерминизмом сохраняет постоянно свою философскую силу, и лишь в пределе, в бесконечном могуществе Безусловного говорит о неизбежности такого сочетания детерминизма с индетерминизмом. Сочетание детерминизма с индетерминизмом, рассматриваемое в теории вероятностей, можно назвать свободным детерминизмом. Этот детерминизм не имеет ничего общего с фатализмом материалистов и позитивистов, так как он не упраздняет творческих свободных сил, действующих в мировом процессе, и предоставляет собой вместе с классификацией бытия по родам и видам лишь методологический принцип, необходимый для ясного и связного понимания этого процесса.

5. То «я», которое составляет психику человека, имеет различные стороны, представляющиеся как психические силы, относящиеся к областям сердца (моральные) и ума (интеллектуальные) и участвующие в мотивациях свободной воли. «Свободная воля есть заключительный акт этих сил, и в этом смысле она в каждом своём акте может быть названа равнодействующей всех психических сил духовно разумного существа». Это определение-свойство вызвало наибольшие споры и возражения.

6. Социальная физика, прибегая к математическому умозрению, принимает во внимание все влияющие факторы и условия общественной жизни, стремясь всеми силами постигнуть прежде всего достоверную причинную связь явления и лишь при недоступности для познающего ума причин какого-либо явления применяя теорию вероятностей. В социальных отношениях своих каждый человек руководится инстинктивно умозрениями теории вероятностей. При оценки случайностей человеческий ум делает оценку и сообразует с ней свои действия. Эти умозрения может рассматривать и теория вероятностей, оценивая случайность количественно.

7. Кроме психических моральных и интеллектуальных влияний людей друг на друга, каждый человек подвержен физическим и физиологическим влияниям, зависящим от многих факторов. Эти влияющие факторы природы, действующие фатально, при современном состоянии и успехах знания содержат в себе всё менее и менее тайн и сами по себе реже нуждались бы в применении теории вероятностей, если бы в социальной физике эти факторы не переплетались с психическими явлениями, которые борются иногда с фатальными силами природы. Эти фатальные силы не всегда подавляют человека, сами повинуются воле человека, получают лишь служебное значение, уступая первенствующую роль проявлениям активной психической силы человека, то есть человек способен изменить мир, создавая антропогенные объекты природы и прочее.

8. «Основной социально психический закон стационарного состояния массового общественного процесса: В стационарном массовом общественном процессе случайные явления, представляющие результаты нестеснённой деятельности свободной воли, будучи взаимно независимы, именно в силу этой независимости должны из года в год повторяться в одинаковых приблизительно итогах. Если с этими массовыми случайными явлениями связаны определённые соответствующие числа, то и средние арифметические этих чисел должны повторяться из года в год приблизительно в одних и тех же итогах». Здесь используется прямое следствие из теоремы Чебышева (закона больших чисел).

9. «Описание нестационарных состояний: По моральному направлению своему человеческая воля консервативна; перемены этого направления составляют особый нелегко совершающийся переворот в личной жизни. Консервативность свободной воли однако не безгранична. В социальной жизни бывают даже иногда моменты усиленного скопления коллизий, составляющих перемену направления воли граждан, и в таких случаях общество переживает особую психическую нестационарность, представляющую перевороты общественной жизни».

10. Применение всех вышеуказанных философских и математических умозрений к различным задачам социальной физики открывает в явлениях общественного организма особую социальную гармонию, являющуюся лишь частным случаем универсальной регулярности или гармонии, понятие о которой сложилось в умах Лейбница и других философов и которая реально проявляется в законах вселенной. В уяснении характера как социальной, так и универсальной гармонии играют роль, во-первых, различные обособления (изоляции) процессов и, во-вторых, некоторое объединение обособленных процессов. Именно в указанных обособлениях (изоляциях, стеснениях), так и объединениях и заложены начала частью независимости, частью фатальной необходимости и частью такой зависимости, которая занимает промежуточное положение между независимостью и необходимостью.

11. Фатальная связь причины со следствием составляет не единственный вид регулярности, в которой выражается универсальная гармония. Учение Чебышева о средних величинах представляет другую форму регулярности, относящейся к универсальной гармонии. Таким образом, в мировом порядке регулярность выражается двояко: не только в точных фатальных законах (связанных с необходимостью), но и в точных свободных законах (связанных с независимостью и осуществляющихся в массовых явлениях). Теорию вероятностей, которая открывает эту двустороннюю регулярность в мировом порядке, по справедливости можно было бы назвать универсальной гармонией.

12. Мысль об этой универсальной гармонии может быть с успехом противопоставлена увлечению материализацией духовно-нравственных свойств человека, господствовавшему в 19 веке, – увлечению, которое отличается узостью взгляда и противоестественностью и которое в глазах его последователей казалось заманчивым, благодаря единству (монизму) вносимому им в мировоззрение. Но этому материалистическому монизму можно противопоставить более широкий монизм психический, допускающий творческие акты воли, а потому наилучшим образом объясняющий непонятную без этого творчества эволюцию и прогресс.

13. Этот психический монизм дан в монадологии Лейбница и в сходных с нею системах. Возникает вопрос, как объяснить на основании этого мировоззрения механикоподобные процессы. Возможны и действительно существуют в опыте социальной гармонии, во-первых, такие механикоподобные психические процессы, которые совершаются в силу добровольного или принудительного повиновения некоторому исключающему свободу императиву. Но в психическом мире возможны и другого рода объяснения характера всеуниверсальной гармонии. Для осуществления этих механикоподобных монадологических процессов не нужно какого-либо невероятного договора или принуждения всех особей или монад всей вселенной действовать в известных случаях однообразно механически в разных концах мира, но достаточно, чтобы особи эти носили в себе внутренний духовный закон причинности, выражающийся в психических актах воли, и чтобы затем воля каждой особи обладала в известной сфере независимостью. Таким образом, духовная независимость или свобода способна порождать особую механикоподобную регулярность

14. Указанное свободномонистическое мировоззрение, как зиждущееся на духовном начале, лучше, шире и естественнее объясняет конкретную универсальную гармонию и морально-интеллектуальный прогресс, нежели фатально-монистическое мировоззрение с его непостижимой эволюцией. Свободномонистическое мировоззрение более мирится и с чувством человека, а потому легко воспринимается сердцем и верой. Но это мировоззрение сложнее, а потому оно труднее воспринимается чистым умозрением, что и служит тормозом для распространения его не только среди полуинтеллигенции, но и той высокообразованной интеллигенции, которая слишком зарылась в отдельные специальности, изучая их оторванными от великого целого и преувеличивая их значение. Эта более высокая сложность свободномонистического мировоззрения математически характеризуется тем, что законы свободномонистической гармонии требуют для своего выражения не только уравнений и анализа непрерывных изменений величин, связанных между собой лишь уравнениями, но и понятий о прерывном, изучаемом с помощью аритмологических сочетаний и неравенств. Такое осложнение вытекает из несовместимости свободы с уравнениями, посредством которых выражаются лишь фатальные законы.

15. При затруднениях облечь какую-либо часть свободномонистической гармонии в точные формулы, соответствующие данной конкретной области, это мировоззрение не препятствует пользоваться и эмпирическими приёмами исследования, которые могут индуктивно привести впоследствии к точным формулам.

Собственно научное содержание книги сводится к следующим трём пунктам:

1) применимость теории вероятностей к изучению социальных явлений;

2) необходимость включить в число факторов социального процесса психику человека с её интеллектуальными, моральными, эстетическими и религиозными стремлениями;

3) необходимость в виду этого реформировать программу собирания статистических данных, каковое собирание теперь часто бывает проникнуто позитивистическими и материалистическими тенденциями.

В решении вопроса о свободе воли главное философское значение книги П.А.Некрасова полагаем в том, что она провозглашает и довольно оригинально обосновывает совместимость свободы воли с закономерностью социальных и исторических процессов. Это, конечно, не есть доказательство существования свободы воли, но этим устраняется один из сильных косвенных доводов против свободы воли: отрицание строгой закономерности социальных процессов. Книга Некрасова важна как серьёзная научная попытка уничтожить заинтересованность социологии и истории непременно в отрицательном решении вопроса о свободе, чем расчищается путь научному беспристрастию в его разработке; ничто так не мешает удовлетворительной обработке философских проблем, как разного рода посторонние интересы, связанные с ними [117].

Отрицательное отношение автора к эволюционной теории может считаться существенной принадлежностью его индетерминизма лишь постольку, поскольку эволюционизм идёт рука об руку с материализмом. Конечно, по нынешнему времени выступать против эволюции стало даже как-то неприлично; но, во-первых, для философа неприкосновенных догматов не должно существовать, а во-вторых, не так уж нерасторжимо и эволюционизм связан с материализмом [117].

На заседаниях Московского психологического общества 25 января и 1 февраля 1902 года состоялось обсуждение доклада П.А.Некрасова. Ему возражали А.И.Введенский, С.С.Глаголев, Д.Н.Цертелев, В.А.Гольцев (которому П.А.Некрасовым впоследствии был написан письменный ответ на его возражения в работе «Логика мудрых людей и мораль» [94]), Д.Н.Анучин, Б.К.Млодзеевский, П.П.Соколов. В целом основной критике было подвергнуто содержание пятого тезиса, который определяет понятие «свободная воля». В целом П.А.Некрасов отвечал уклончиво, соглашаясь почти со всеми замечаниями, и даже отказался от благословения «бронированного кулака».

Основной и наиболее объемной (249 страниц) работой П.А.Некрасова является «Московская философско-математическая школа и ее основатели» [95]. Это не историографическая работа, воспоминаниям и истории в ней отведено от силы процента три. Это работа теоретическая, философско-математическая, в ней Некрасов попытался проанализировать все, что сделал Н.В.Бугаев, и предложил свое собственное развитие этих идей в различных областях.

Работа состоит из больших 33 разделов. Лишь в 1-2 и 33 разделах П.А.Некрасов касается конкретной роли Н.В.Бугаева в развитии описываемых в работе идей. Он отмечает, что Николай Васильевич был не только основателем и несколько лет президентом Математического общества, но и его душой, идейным лидером и вдохновителем.

Некрасов прекрасно демонстрирует весь дух Московской математической школы вместе со всеми его передовыми взглядами и вместе со всеми недостатками. Один из них – это антропоцентризм. Характерен, например, такой фрагмент (стр. 7): «Естественные способности исчисления велики не только у человека, но и у животного, которое по инстинкту как бы взвешивает предстоящие ему препятствия и с удивительной гибкостью ума и воли целесообразно преодолевает их. Муравей, пчела, бобр и разные другие представители животного царства прославились своими инстинктивными как бы математическими способностями, своим врожденным чувством меры или, вернее, чутьем, которое сделало их способными к возведению изумительных построек для своего жилья и вообще к целесообразному устроению своей индивидуальной и общественной жизни».

Вместе с тем, Некрасов, отдавая дань математике как царице наук (никакая закономерность не может быть определена без математического элемента), остается на весьма здравых позициях относительно роли математики в процессе познания (стр. 15): «Отводя важную роль математике, не следует однако умалять значение слова, как средства выражать идеи и понятия, и опыта, как средства ощущать, открывать и проверять связь вещей… Чистое математическое познание нужно причислить к … весьма ценным, но односторонним простым элементам познания, требующим синтеза с прочими внутренними и внешними элементами познания».

Под этим синтезом П.А.Некрасов понимает философско-математический синтез. Для изучения мира Некрасов предлагает обобщенную математическую схему из гармонического слияния анализа непрерывных изменений, анализа прерывных изменений и психоаритмологической логики мерных (категорических и некатегорических) суждений, основанных на теории вероятностей. Включение этой психоаритмологической логики и является, без сомнения, главным развитием теории Н.В.Бугаева, предложенным Некрасовым.

Нужно, в то же время, не забывать, что к моменту выхода анализируемой работы Некрасов четыре года был ректором Московского университета (1893-1897) и семь лет попечителем Московского учебного округа. Одиннадцать лет административной работы, по-видимому, дали о себе знать, и эту логику некатегорических суждений П.А.Некрасов демонстрирует весьма туманным образом, скорее не как учитель, а как администратор. С научной точки зрения это обедняет рассматриваемую работу, зато дает много пищи для размышлений над бытовавшими в профессорской и чиновничьей среде нравами.

Некрасов отзывается о философии Лейбница как о «не чуждой многих неясностей» (стр. 26) и предпочитает ей философию Лапласа, который рассматривает психологию на границе с физиологией, относя психологические процессы к жизни особого седалища мысли или чувствилища, которое не только сознает, мыслит и чувствует, но и вибрирует, взаимодействуя с окружающим миром и объединяя в себе психические и механические процессы. Некрасов развивает эту идею Лапласа (стр. 27): «Так как интеллекту принадлежит способность делать в своем течении мыслей перерывы, скачки и переходы, ведущие к мысленному сближению отдаленных вещей, к разделению близких вещей и к почину или творчеству, то объединение психических и механических элементов в жизни чувствилища нельзя считать непрерывно действующим механизмом; это слияние образует психо-аритмо-механизм, в котором заключены важные особенности и который функционирует по другим законам исчисления».

Разъясняя особенности этих законов счисления, П.А.Некрасов вплотную подходит к пониманию прерывного и непрерывного как абстракций (стр. 30), но не делает решающего шага. Рассуждая о кажущейся непрерывности физического тела, о сближении прерывного с непрерывным, Некрасов пресекает почти возникшую у него догадку соображением, что прерывное и непрерывное – два начала, существующие совместно в бытии и свойствах вещей. Так, вслед за антропоцентризмом Некрасов демонстрирует вторую окову для мысли, непреодолимую в рассматриваемой эпохе, – так и не изжитый механицизм, эмпиризм.

Некрасов старается забыть о сидящей в нем занозе сближения и взаимоперехода прерывного и непрерывного и обращается к чувствилищу. (стр. 32): «Сознание и воля, являясь функциями душевной жизни, могут … управлять движением душевного строя в жизни чувствилища. Действия эти происходят как бы непрерывно, а между тем воля может прервать их во всякий момент или дать им другое по целям направление».

И снова яркое озарение: «В действительной массовой жизни социальных организмов, как в объединенном целом, существует коллективное социальное сознание (политический логос) и действует его психо-аритмо-механика. В этой деятельности могут происходить предельные аритмологические процессы… Действие социального суверенного сознания на социальный организм может… направлять его жизнь к определенным целям… Это не исключает во многих мировых отношениях и взаимодействиях и непредельного аритмологизма, обнимающего разные мировые коллизии, пертурбации, катастрофы и перевороты, создаваемые интеллектуальными влияниями. Эти непредельные аритмологические процессы возможны как в жизни индивидуальной, так и социальной» (стр. 33).

Дальше Некрасов пытается преодолеть, а вернее, красиво обойти некоторую несуразность системы Бугаева, касающуюся произвольности, капризности функций, обратных прерывным. Для этого он переходит к рассмотрению интегралов от прерывных функций и к возникающим при интегрировании произвольным постоянным. «Если в механическом процессе, – пишет он, – эти произвольные количества устраняются апостериорным опытом и априорными начальными данными, то там, где имеются возможности для коллективной или индивидуальной воли распорядиться имеющимися возможностями по своему усмотрению, неопределенность уже не устраняется вполне никаким числом наблюдений. И здесь нужно применять вероятностный подход. Вероятностный подход более универсальный, более общий; аналитический подход есть лишь его частный случай» (стр. 35).

Пониженный рационализм, к которому можно отнести и эмпиризм, пополняет агностицизмом пробелы познания, а высокий рационализм покрывает пробелы познания некатегорическими, вероятностными суждениями.

Последовательный психо-аритмо-механик живо сознает вероятность как оценку, меру возможности ожидаемого, он понимает эту оценку как независимую координату в числе прочих независимых координат воображаемой им вселенной, и эту координату он измеряет статистическим методом. Своевременность практической статистической разведки имеет большую цену для разведывающих и покрывает с избытком расходы на содержание статистиков, разведчиков, агентов и контор.

Каждый человек есть по природе теоретический и практический статистик и разведчик, действующий как для своего обихода, так и для ближних и для общественной пользы (стр. 41).

В психоаритмологической логике есть неопределенность мирная, не такая, как в категорической аналитической логике с ее законом противоречия и абсурда; и эта мирная неопределенность, опираясь на свойственное разуму чувство меры, открывает простор для творчества, а с другой стороны, для морали и этики и помогает свободоволевой организации блага (стр. 43).

Далее Некрасов вводит (n+1)-мерное пространство всех сознаваемых физических и моральных оценок, относящихся к элементам нашего миросозерцания. В качестве существенного элемента этого пространства он принимает вероятность как существенный элемент психоаритмологической логики и берет эту вероятность в качестве абсциссы этого пространства. Рассматривая распределение плоскостей этого пространства, мы можем начать отсчет этих плоскостей от плоскости абсолютных или аналитических достоверностей. Эту плоскость обозначим буквой А и назовем миром анализа. Вторую плоскость В рассматриваемом (n+1)-мерном многообразии можно определить вероятностью, близкой к аналитической достоверности (к единице, если аналитическую достоверность принять за единицу) и принадлежащей к так называемым нравственным оценкам. Третья, четвертая и т.д. плоскости будут последовательно выделять слои, все более удаляющиеся от области анализа в сторону все менее и менее категорических суждений. Последовательные удаления приведут нас в плоскость М, которая соответствует вероятности Ѕ, в которой все тезисы столь же вероятны, как антитезисы. Дальнейшее уменьшение вероятности приведет к повторению в обратном порядке прежних плоскостей рассматриваемого пространства с уменьшением вероятности тезиса до нуля и увеличением вероятности антитезиса до единицы (стр. 45-46).

Психомеханик есть агностик, который в указанном выше пространстве игнорирует вероятность. Его мышление плоско, все, что выходит за пределы плоскости, он причисляет к хаотическому, неурегулированному никакой нормой, непознаваемому. Психоаритмологическое мышление другое, психо-аритмо-механик оценивает ожидания будущего и риск, он готов аритмологически изменить ошибочный курс по более целесообразному этическому направлению. Он оценивает закономерности гипотезами, теориями, достоверностями, вероятностями и ожиданиями, и на основе накопления опыта методом последовательных приближений подходит к истине. С другой стороны, индетерминисты не умели подвести свободную волю под точные определения, трактуя ее то как слепой случай, то как двойственное этическое понятие, помогающее произволу и софистическим изворотам. Эти обстоятельства вызывали к историческому индетерминизму как к точной системе недоверие многих философов (стр. 56).

Опыт внутренний и внешний, данный в пределах личной истории человеческого существа, с очевидностью и ясностью может подтвердить ему многие принципы, относящиеся к познанию исторических процессов. Эти пределы личной истории можно назвать пределами интерполирования. Это поле узко, его можно раздвинуть экстраполированием, но при этом мы должны сознавать, что вероятность наших суждений об отдаленном прошлом уменьшается. Здесь наука не может судить определенно и должна сочетаться с религией. Эволюционисты не учитывают этот факт, экстраполируя и обосновывая экстраполяции с помощью генетических рядов, составленных лишь на основании внешнего сходства. Сомнительность таких построений обнаружена многими естествоиспытателями. Утверждения дарвинистов имеют все признаки не научного, а религиозного учения. И этот вывод вытекает не только из сомнительности экстраполяций в бесконечно далекие времена, но и из прерывности дарвинистических рядов. Само наличие этих разрывов доказывает, что к этим рядам неприменим метод аналитической логики, и аналитичность, непрерывность этих рядов могло засвидетельствовать дарвинистам только религиозное вдохновение (стр. 60).

Некрасов приводит еще один довод против дарвинизма, основанный на подсчете роста народонаселения. Этот подсчет приводит к тому, что религиозная дата начала человеческого рода более вероятна, чем дарвинистская. Если принять точку зрения дарвинистов, то средний прирост человеческого населения в течение гигантского периода должен быть равен нулю, что свидетельствует либо о чрезвычайной глупости человеческого рода по сравнению с другими породами, либо, что вероятнее, о несостоятельности категорических утверждений дарвинистов (стр. 63).

Для тех, кто не согласен допускать иных мерил, чем аналитические и детерминистские, все пробелы в науке и в истории могут быть заполнены лишь иррационализмом и слепыми творческими началами. Для истинного рационалиста это области вдохновения и мысли, пробелы могут быть заполнены этическими и моральными догмами и догмами религии.

Истинный рационализм чужд поклонения кумирам. Он есть строго осмысленное разумное отношение ко всем ценностям и благоговейное почтение к источнику всех ценностей, Божественному разуму (стр. 65).

Ощущение способно заглушать тонкую работу чистого сознания. Но, подчинившись чистому сознанию, ощущение помогает ему своим опытом. Люди с сильным развитием процессов чистого сознания и его функций, с одной стороны, управляют ощущением, отрешаются от его грубых дисгармоний, с другой стороны, развивают в себе истинное нравственное чувство. Гражданин, воин, святой праведник легко переносят лишения и физическую боль (стр. 68).

Материальные следы даже крупных деятелей дают впоследствии очень неполное понятие об этих лицах: остаются лишь могилы и кости, да и эти памятники исчезают. Поэтому все выводы антропологии должны делаться лишь некатегорически, при категорическом синтетическо-критическом религиозном признании, что высшие разумные начала были сообщены человеческому роду в лице его родоначальников. Мудрость проложила пути в человеческом обществе, создав в нем покрытые седой древностью драгоценные культурные учреждения: церкви, монастыри, академии, университеты, в которых рядом с писаниями и другими мертвыми памятниками хранится еще и живая непрерывная духовная традиция, превращающая цивилизованные человеческие общества в организмы, объединенные связью и разумным распределением функций между отдельными частями (стр. 74).

Поднятие некоторой части человеческого сознания и воли на высшие ступени истинного познания и морального действия выразилось в различиях и неравенстве среди людей. Некрасов делит общество на следующие группы: 1) истинно мудрые люди, возвысившиеся до критического и истинного понимания авторитетов; 2) рядовые культурные люди, трудоспособные и с деловыми привычками, выработанными под авторитетными влияниями; 3) люди чистого природного неведения и природного неправомочия и 4) люди поверхностного взгляда, ложных настроений и ложных начал. Люди четвертой группы подрывают святость истинных авторитетов и устоев. К ним Некрасов относит некоторых политиков, публицистов, журналистов и преступников. Задача педагогики – переводить людей из третьей, а при возможности, и четвертой группы во вторую и в первую. Для этого нужно включить в систему общего образования начала аритмологии и теории вероятностей как логики мудрых суждений и моральных ожиданий и оценок (стр. 89).

Нужно изменить не только систему оценки личностей на государственных экзаменах, но и на судебной арене, при определении к государственным и общественным постам, в психиатрической экспертизе (стр. 97).

Давая высокую оценку идее Н.В.Бугаева о сложных монадах, Некрасов предлагает назвать их свободосвязями, в которых совмещаются аналитические, детерминистские связи и психоаритмологические, автономные, свободные начала. Каждая монадологическая свободосвязь объединяет самодержавное начало (автономнейшую автономию) при совместной автономии других частей. Для человеческого организма роль самодержавного начала выполняет сознание (стр. 105).

Материалистический принцип индивидуализма на западе привел к тому, что стачки там стали неизбежной формой борьбы труда с капиталом. Капиталисты стремятся пожрать индивидуальную свободу людей, стараясь сделать их равноголодными и равнопокорными экономическим кумирам. Этот строй и есть тот призрачный либерализм, в котором свобода есть мираж, а царит желтый металл, то есть абсолютизм, но уже без всякого идеала. Как всякий ложный строй, этот экономический порядок сам себя подрывает, ведя к нравственной анархии. Идеалы истинной нравственной солидарности, поддерживаемые здравыми политическими мерами, способны смягчить жестокость экономического соперничества и сплотить людей в свободосвязную армию труда и промысла, не забывающую истинного призвания живого цельного человека (стр. 115).

Нет ли несовместимой противоположности между государством и обществом, между политическим логосом и общественным логосом? Социальное мерило принадлежит к категории интегральных мерил, а индивидуальное мерило является лишь дифференциальным. Интегральные и дифференциальные уравнения связаны мернонеопределенными отношениями. В связь между социальным и интегральным мерилом должны входить произвольные постоянные и даже произвольные функции. Эта связь некатегорическая, оставляющая простор для религиозных, правовых, этических и моральных суждений (стр. 121).

Закон, разрешающий социальные противоречия и коллизии на основе права, дан не только в букве каждого узаконения, но и в духе целого законодательства и в живой совести судей (стр. 133).

Хороший судья, оставаясь твердым, тем не менее должен принимать евангельские слова о тщательном мерном суждении и должен углублять это свое суждение, смотря не только назад, но и вперед (стр. 135).

Аксиома здравого смысла, протестующая против аналитических, уравнительных начал жизни, отнимающих у будущего все его права, есть всеобщая логика, созданная жизнью и утверждающая, что поверх аналитических устоев дана некатегоричность, психоаритмологичность и этическая мерность суждений и мотивов, взаимоотношений и взаимодействий. Эта некатегоричность приводит к биполярности. Собирательные монады: человек, племя, общество, государство и мир проникнуты этой биполярностью (стр. 136).

Государство как сложная личная монада имеет свой положительный личный полюс. Отрицательный полюс есть особое государство в государстве, объединяющее отрицательные силы для целей, враждебных государству. Этот политический антилогос не следует смешивать с честной оппозицией, действующей правомерно, иногда честно заблуждающейся, а иногда несущей правду и святую истину (такова оппозиция святых праведников и мучеников). Правомерное честное столкновение этических и политических убеждений и интересов есть та коллизия, при которой осуждаются насилия и одобряются всевозможные снисходительность сторон друг к другу и терпение, а в крайнем случае обращение к законному суду, если практические интересы столкнувшихся оказываются непримиримыми. Оппозиция вполне подходит под эту формулу. Но хитрый политический антилогос пользуется лукавыми и коварными средствами, и государство вынуждено обороняться от него, как от стоящего вне закона врага, особыми средствами, прерывая относительно него действие обычных правовых норм. Вражда эта и ее зло имеют совсем особый характер, не подходящий под категории норм права и нравственного закона, регулирующих взаимные отношения между отдельными людьми-братьями (стр. 137).

Отрицательную сторону гражданской биполярности нужно представить себе воплощенной в типе личности низшего отрицательного уровня. Фальшивый блеск фарисеев – изобличителей социальных противоречий есть главный источник помрачения социального разума. Презирая общество, они стараются дискредитировать в общественном мнении работу полезных государству и народу слуг с помощью фактов противоречия, имеющих вес в глазах той части общества, которая страдает этико-социальной безграмотностью и не понимает, что не всякое противоречие есть ложь и не всякое отсутствие противоречия есть истина. Используя эти противоречия для мистификации, для неуязвимой правдоподобной инсинуации и клеветы, им удается возбуждать ложные общественные страсти и подстраивать кровавые бани, предавая в пасть страсти невинные жертвы, возбуждая одних против других и оставаясь при этом почти на «легальной» почве. Они ставят ловушки простодушию. Кроме того, в жизни существуют ошибки решающих инстанций и правдивые риски, последствия которых при неудаче бывают удобны для клеветы (стр. 139).

В политической и общественной жизни для решающей инстанции часто возникают особые безвыходные противоречия, которые приходится разрешать немедленно, хотя бы и с риском. Плевелы иногда перерастают пшеницу. Человеческому суду нужно разобраться в этом процессе не только осторожно, но и быстро, своевременно, чтобы осторожность не опоздала спасти погибающее. В такой критический момент риск для решающего бывает обязателен, так как воздержание от этого правдивого риска грозит худшими последствиями. За этот риск нельзя винить решающего судью, хоть бы его решение и привело к печальному результату (стр. 139).

Всякий деятель государства есть судья и воин. Гражданский судья не имел бы авторитета среди лукавых, если бы не имел в своих ресурсах репрессию и силу (стр. 145).

Он отличается от воина лишь тем, что имеет в своем распоряжении более длительный срок для обсуждения своего решения и приведения его в исполнение. Государство не есть платонически-идеальное учреждение; не есть и грубо-реальное учреждение. Оно есть человеческое, то есть телесно-духовное, идеально-реальное учреждение.

Государство как многовековая многогранная личность имеет перед собой не только близкие, но и весьма далекие различные цели. Нужно исследовать и слить гармонически как общие близкие цели, так и многостороннюю дальнюю цель государства.

Специальную цель о ближайшем благополучии государства имеют в виду преимущественно экономисты и техники промышленно-профессиональных дел. Они правы, придавая ей большое значение, ибо здоровый дух государственной личности может жить лишь в здоровом государственном теле (стр. 145).

На пути закономерного исторического движения государства к многосторонней дальней цели на него воздействуют всегда две силы каждого поколения – центростремительная, прогрессивно ведущая к цели, и тангенциальная, которая отклоняет путь в сторону.

Неправды отдельных людей не организованы и не оставляют большого следа в человеческом роде. Иное значение имеют собирательные лица, существующие в преемственных поколениях столетиями и тысячелетиями. Вражда и зло собирательных лиц поэтому подлежат другим мерилам и нормам. Неправды эти упорны, стихийны и долговечны, и столкновения между этими враждующими собирательными монадами имеют мировой характер и управляются мировыми мерилами. В этой борьбе решаются вопросы рода человеческого, в котором пшеница и плевелы так тесно переплетены, что отделить их лишь индивидуальными правомерными действиями невозможно.

Нельзя вообразить какой-либо возможности полного искупления мировых ложных противоречий без осмысленных страданий. Герой-гражданин принимает на себя эти страдания, неся гражданский долг с личным для себя риском и ожиданием даже смерти, которую иногда принимает от анархически-озлобленных рук (стр. 147).

Вопрос о разделении и специализации функций в государстве является очень важным, и государство, которое правильно решило этот вопрос, называют правовым.

Вождь либеральной партии английского народа В.Гладстон выяснил, что часто защитники свободы служили не истинной политической свободе и тем самым попирали и истину, и свободу (стр. 149).

На Западе мы имеем во множестве явлений либо просвещенный абсолютизм, либо либеральный фатализм. На Востоке, к которому приобщена православно-русская политикообщественность, мы имеем нечто, составляющее драгоценную особенность, имеющую мировое значение и представляющую основу высшей просвещенности и государственности, которую нужно охранять и культивировать для блага всего человечества и смысл которой с удивительным рвением затемняется декаденствующей частью русской литературы и науки, разрывающей связь с прекрасным наследством (стр. 151).

В исторически сложившейся суверенной власти русского народа слепая независимость и слепое объединение заменяется мыслемерной и правомерной свободой, нужной каждому живому элементу разумно дирижируемого хора и подчиненной живой автономнейшей автономии, могучему Государю-Самодержцу (стр. 153).

Среди разделенных властей государству нужна для обеспечения истинной политической свободы и истинного правомерного взаимодействия власть научно-гносеологическая, которая, имея в виду как близкие, так и более далекие, но важные жизненные цели и горизонты, направляет свои силы на применение высших научных и технических знаний к задаче гармонического сочетания и объединения раздробленных и частных интересов (стр. 154).

Эта власть не вправе отдавать высших своих жизненных задач на решение общества как диссоциированной коллективной массы, отыскивая ее взгляд лотерейным способом (стр. 155).

Для решения высших и общих жизненных своих задач государство исторически вырабатывает особый политический логос, который не только не отделен от собирательной мысли народа, но теснейше связан с ним по мерилам мудрости, опытности, добросовестности и национальной преданности. Под этими мудрыми лицами разумеются не только индивидуальные, но и исторические собирательные лица (именитые роды, общины, сословия, культурные учреждения и т.д.) (стр. 155).

В обращениях к соборной совести важнее всего непосредственность ее связи с суверенной волей. Преступно при этом посягать на автономию просвещенного политического логоса. Автономия Государя, суверенного носителя просвещенного политического логоса, является святыней, перед которой благоговейно склоняют головы все истинно благотворные автономии государства (стр. 157).

Органическая координация политических функций предполагает некоторые практические принципы. Первый принцип: естественность подвижного гармонического равновесия политических функций и естественность реформ этих функций. Естественность мы понимаем не в смысле учений Локка, Руссо и других, трактовавших о естественном состоянии первобытного общества. Слова естественность и искусственность мы понимаем в относительном смысле. Абсолютная естественность принадлежит лишь Безусловному Существу (стр. 159). Во всем естественном имеется прежнее искусственное, превратившееся в естественное под действием упражнения и привычки. Естественное может быть утрачено от недостатка упражнения. Следовательно, можно и должно говорить о естественном состоянии общества не только тогда, когда оно спустилось до потери культуры и одичания, но и тогда, когда оно поднято своими привычками, нравами и благодатью на самые высокие ступени культуры. Благой консерватизм свято охраняет добрые старые привычки и нравы (стр. 160).

Второй принцип: органическая свободосвязность природных и бытовых автономий с политическими автономиями (стр. 160). Органическое законодательство избегает крайностей чисто аналитического, механического и хаотического (стр. 161). Третий принцип: живое сочетание уравнений и личных единств с личными неравенствами и различиями и с благим многообразием видов природных и бытовых моральных автономий (стр. 166).

Четвертый принцип: охрана языка, символов и других внешних черт социальной дифференцировки (стр. 170). Пятый принцип: применение статистики и моральстатистической разведки закономерностей явлений и расценки к задачам государственной гносеологии, активной статистической индукции, социальной техники и антроподинамики (стр. 173). Шестой принцип: организация народного образования и статистическое управление им. Седьмой принцип: благая свобода совести и мысли (стр. 189). Восьмой принцип: суд и возмездие (стр. 190). Девятый принцип: мерная свобода печати (стр. 195). Десятый принцип: материальное этическое действие защитников и охранителей. Одиннадцатый принцип: организация сословного суда чести (стр. 198). Двенадцатый принцип: святость семейного союза и отделение в меру мужских и женских социальных функций (стр. 199).

Правильная планомерная государственная организация народообразовательного дела должна иметь целью по мере возможности переводить людей третьей группы (агностиков), а также людей четвертой группы (отрицательной) в одну из положительных групп (стр. 202). Поэтому в составе школьной сети должны существовать две школьные группы – академическая и ремесленная. Могут быть и школы смешанного типа.

Последнюю часть своей работы П.А.Некрасов посвящает рассмотрению проблем образования и описанию вклада Московского математического общества и Николая Васильевича Бугаева в совершенствование народного образования; эти вопросы уже были освещены выше.
Эта работа П.А.Некрасова являет собой характерный пример метаповествования, которое на практике доказывает читателю справедливость тезиса Ж.-Ф.Лиотара об утрате доверия к метаповествованиям в современную эпоху [52].

В своей другой работе [94] П.А.Некрасов более компактно излагает свои воззрения. Нет смысла повторять то, что уже было сказано, воспроизведем лишь отдельные наиболее яркие моменты.

Пониженный рационализм покрывает животным агностицизмом те пробелы знания, которые здравомыслящий человек должен покрывать некатегорическими суждениями. Такой агностицизм и чрезмерный категоризм суждения и действия характеризует именно интеллектуальность животного царства, а также дикарей и детей, и есть шаг назад, возвращение к пониженной интеллектуальности. Высокий рационализм совпадает вполне с логикой христианства. Евангелие, запрещая категорическое суждение, настоятельно рекомендует прибегать к тщательному глубокому мерному некатегорическому суждению, требуя извлечения бревна из глаза судящего (стр. 8).

Не только механические эволюционисты, но и многие рационалисты уперлись в своих учениях о государстве, обществе и личности в мертвые (безличные, исключительно книжные, бумажные) категорические формулы вроде права всеобщего равенства (которого на самом деле нет), замкнутого индивидуализма, просвещенного (то теократического, то монархического, то парламентского, то демократического) абсолютизма-фатализма (которого также на самом деле не было и нет) и не хотят понять более живых и свободных, но правомерных взаимоотношений. Жизнь не руководится лишь этими крайностями, между которыми существует бесконечное множество переходов, и насилие над жизнью, направленное в сторону тех или других крайностей, всегда сопровождается болезнями социальных организмов (стр. 12).

Нормы логики некатегорических суждений есть у всякого разумного существа. Этот высокий рационализм испорчен пониженным рационализмом, который слишком категорично отделяет мысль от чувства, воли, силы и действия, ноумен от феномена, церковь от государства, науку от религии, суд от администрации, родителей от детей, человека от общества, общество от государства (стр. 14) .

Есть люди-верхогляды, которые кое-чему научились, нахватались верхушек разных наук и зазнались. Они ушли от природного неведения, но не успели дойти до подлинной мудрости тех ученых, которые поняли несовершенство и ничтожество всех человеческих знаний. Эти-то люди, считающие себя умниками, и мутят мир. Они обо всем судят самоуверенно и опрометчиво и, разумеется, постоянно ошибаются. Они умеют бросать пыль в глаза, и часто люди к ним относятся с уважением, но простой народ их презирает, видя их бесполезность (стр. 20) [94].

Со многими из здравых суждений П.А.Некрасова нельзя не согласиться. Вместе с тем, в его концепции некатегорического мыслемерного суждения есть определенный произвол, который сам П.А.Некрасов часто заполняет некоторой реакционностью и даже своеобразным если не черносотенством, то чрезмерной категоричностью. В отсутствии критерия категоричности и некатегоричности, по-видимому, заключается главный недостаток всех попыток П.А.Некрасова развить и продолжить философские идеи Н.В.Бугаева.

Резюмируя, можно сказать, что П.А.Некрасов в душе горячий и последовательный сторонник учения Н.В.Бугаева, во всяком случае, в том виде, в каком он его понимал. Многие идеи Некрасова являются подлинным развитием мировоззрения своего учителя в аспекте его применения к общественным наукам.

Вместе с тем определенные человеческие черты П.А.Некрасова явно не нравились его учителю и беспокоили его. Н.В.Бугаев словно предвидел то, в каком направлении направит его учение его же близкий ученик.

После смерти Н.В.Бугаева П.А.Некрасов опубликовал несколько больших работ. Он, в отличие от Н.В.Бугаева, не рождал свои новые идеи в бурных спорах с оппонентами, он вообще не был склонен выносить свои идеи на суд широкой общественности, и в изложении своих идей он стремится возвратиться к обычной в «солидной» науке терминологической закрытости. Но область, в которой он развивает идеи своего учителя, настолько нова, что его терминология выглядит довольно неуклюжей и требует обсуждения, о чем заявил В.Г.Алексеев [5], явно не согласный с определенными выводами П.А.Некрасова.

В силу особенностей своего характера П.А.Некрасов пошел по руководящей, бюрократической стезе. Вероятно, он был прирожденным и талантливым карьеристом, он на лету ловил взгляды и идеи, которые тогда приветствовались правящей элитой, весьма реакционной. П.А.Некрасов «приспособил» свое мировоззрение в полезном для его карьерного роста направлении, одновременно он попытался приспособить и учение своего учителя для обоснования весьма реакционных, вредных для развития России идей.

Как это ни прискорбно признать, этим он нанес определенный ущерб пропаганде философии Н.В.Бугаева и имиджу своего учителя. Все учение Н.В.Бугаева стало ассоциироваться с реакционными, отжившими идеями.

На Втором всероссийском съезде преподавателей математики в январе 1915 года Б.К.Млодзеевским был затронут вопрос о преподавании в школе теории вероятностей, и это вызвало вскоре ожесточенную полемику. П.А.Некра­сов, в прошлом профессор математики Московского университета, а в рассматриваемое время член Ученого совета Министерства народного просвещения, задумал использовать теорию вероятностей для поддержки самодержавия и православия [92]. Вместе со своим коллегой по Ученому совету министерства В.Г.Алексеевым, профессором математики в Юрье­ве, и некоторыми педагогами П.А.Некрасов стал добиваться включения в курс гимназии теории вероятностей, принципы которой трактовались в идеалистическом ключе. Как открыто заяв­ляли Алексеев и Некрасов, их целью была «борьба с материализмом, который завоевывал симпатии учащейся молодежи» [136].

Против Некрасова и его единомышленников выступили крупнейшие математики во главе с академиком А.А.Марковым. В «Журнале Мини­стерства народного просвещения» за 1915 год велся резкий спор между обоими лагерями. В октябре того же года Академия наук, по предложе­нию Маркова, создала комиссию, в которую вошли он сам, академики А.М.Ляпунов, В.А.Стеклов, члены-корреспонденты механик Д.К.Бобылев, А.Н.Крылов и астроном Н.Я.Цингер. В ноябре комиссия вынесла решение, категорически осуж­давшее лженаучное использование теории вероятностей П.А.Некрасо­вым, как «злоупотребление математикой с предвзятой целью превратить науку в орудие религиозного и политического воздействия». Осущест­вить свои планы П.А.Некрасову не удалось [136].

Попытки П.А.Некрасова в 1915 году «протащить» некоторые из своих реакционных идей, якобы вытекающих из учения Н.В.Бугаева, в верхах, минуя общественное обсуждение, встретили отпор в математических кругах. Не совсем понятно, насколько сознательно примкнул к этим попыткам В.Г.Алексеев.

С другой стороны, сама шумиха вокруг имени Н.В.Бугаева заставила многих ученых достать работы Н.В.Бугаева и прочитать их. Возможно, именно П.А.Некрасов таким особенным, неказистым путем способствовал тому, что работы Н.В.Бугаева были спасены от забвения.


Вывод:

17. П.А.Некрасов, ученик Н.В.Бугаева, сыграл двойственную, неоднозначную роль в развитии и пропаганде идей Н.В.Бугаева; с одной стороны, он предложил пути практического применения философии Н.В.Бугаева к общественным наукам, с другой – несколько извратил в реакционном духе идеи своего учителя.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   34


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница