А. Е. Годин Развитие идей Московской философско-математической школы



страница13/34
Дата11.03.2018
Размер2.32 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   34
Влияние
Его влияние огромно: в согласиях, в несогласиях, в резких мировоззрительных схватках и в жесте таимой, горячей любви он пронизывал меня действенно; совпаденье во взглядах и даже полемика с ним определяли круг моих интересов; с ним я считался – в детстве, отрочестве, юности, зрелым мужем.
Иные из жестов отца, его слов, афоризмов, весьма непонятных при жизни, вспыхивают мне ныне, как молнии; и я впервые его понимаю в том именно, в чем он мне был непонятен.
Стиль каламбуров – Лесков, доведенный до бреда, до... декадентства; иными из них я воспользовался, как худож­ник, ввернув их в «Симфонии» и в «Петербурге» [14].
На этом мы закончили цитирование воспоминаний Андрея Белого. В них есть одна важная деталь: почти все факты о жизни Николая Васильевича до 1990 года повторяют ранее изданные воспоминания его друзей и соратников. Андрею Белому пришлось восстанавливать жизнь своего отца по другим сочинениям. Это значит, что между отцом и сыном не было того общения, когда более старший рассказывает о своей жизни и делится опытом. Возможно, в тем времена такое общение было не принято. Конечно, тут сказались и усилия жены Николая Васильевича, старавшейся максимально ограничить общение отца с сыном. Возможно также, здесь сказался отмечаемый многими внешне закрытый, даже замкнутый характер Николая Васильевича, каким-то чудом сочетавшийся с взрывным темпераментом и страстью к спору.
Выводы:

9. Кавказское детство, возможно, отчасти объясняет создавшийся впоследствии имидж Н.В.Бугаева как яростного спорщика и чудака, что, с одной стороны, несколько отвратило от него некоторую часть московской интеллигенции, но в то же время развязало ему руки, позволив выдвинуть совершенно необычные для его времени философские идеи.

10. Обширные знакомства и контакты Н.В.Бугаева с самым цветом московской интеллигенции способствовали, часто путем отрицания бытовавших в ее среде воззрений и идей, становлению его этического и философского мировоззрения.

11. Отчаянное стремление Н.В.Бугаева привести в философскую систему весь окружающий мир, вплоть до мелочей быта и хозяйства, выразились в философской сфере в тщательном анализе громадного количества философских сочинений всех веков и результирующему гигантскому, хоть и неуклюжему по терминологии, скачку вперед.

12. Не слишком удачный брак и не особенно счастливая семейная жизнь – вот тот фон, на котором вырастала новая, необычная и внутренне противоречивая философская система Н.В.Бугаева, а возможно и причина того, что он так и не совершил окончательного синтеза концепций прерывности и структурной целостности в концепцию равновесной самоорганизованной сложной системы, управляемой несколькими параметрами порядка, с состояниями, прерывно меняющимися при постепенном изменении внешних условий.

1.1.3 Обсуждение философско-полемических работ Н.В.Бугаева


1.1.3.1 Работа Н.В.Бугаева «О свободе воли»
Эта работа Н.В.Бугаева, вышедшая в свет в 1889 году [32], разделена на десять параграфов. В первом параграфе говорится о постановке проблемы.

Вопрос о свободе воли имеет обширную литературу. Он стоит в прямой связи с основными задачами человеческой жизни. Его точное решение очень трудно. Эта трудность коренится в самой сущности наших воззрений на свободу и волю. Наши понятия о свободе и воле очень сложны. Следует раскрыть содержание, уяснить их внутренний смысл. Без предварительного разбора этих понятий сочетание их неясно, сбивчиво.

Рассуждая о воле, Бугаев имеет в виду конкретную человеческую волю. Есть другая метафизическая воля. В некоторых философских построениях она стоит вне отношения к человеку и природе. Но Бугаев рассматривает то, что подлежит нашему наблюдению, что доступно внешнему и внутреннему опыту.

При каких условиях обнаруживается конкретная человеческая воля? Наша воля не обнаруживается там, где нет деятельности. Нет деятельности – нет и воли. Это отрицательное положение остается верным, будет ли деятельность мускульная, умственная или эмоциональная, активная или пассивная, эгоистическая или альтруистическая, целесообразная или эстетическая, индивидуальная или общественная. Неизбежные условия проявления нашей деятельности и нашей воли одни и те же. Каковы же эти условия?

По свойству нашей природы всякая наша деятельность сопровождается некоторой работой. Присутствие этой работы всем заметно. Для деятельности необходим расход сил, затрата накопленной энергии. Во внутреннем опыте эта трата сил, эта работа сопровождается субъективным чувством усилия. Это чувство указывает нам, что в нашей деятельности мы встречаем препятствия, преодолеваем некоторые сопротивления. Это чувство усилия можно назвать чувством работы.

Французский философ Жуффруа смотрел на чувство усилия как на первоначальный факт сознания. Он считал его основанием нашего бытия, нашего я. Мы, говорит он, ничто иное как усилие, сила самосознательная, самообладающая. Известно, что всякая долгая и напряженная деятельность заканчивается истощением сил. Истощение это идет рука об руку с субъективным чувством утомления.

Деятельность бывает кинетическая и потенциальная. Первая проявляется, вторая только способна к проявлению. Бугаев рассматривает проявленную или кинетическую деятельность.

Первое необходимое условие для проявленной деятельности есть работа и чувство работы. Последнее чувство иногда бывает незаметно. Иногда оно не достигает нашего сознания. Тем не менее, самая работа постоянно имеет место, она всегда существует. Большая или меньшая работа указывает на большую или меньшую активность деятельности. Доказывать положение о связи человеческой деятельности с работой излишне. Физиология ощущений, учение о нервной энергии, наше прямое наблюдение и опыт подтверждают истину этого положения. Наука не сомневается в его верности. Она имеет в виду измерить количество этой работы, задается лишь вопросом об ее отношениях к деятельности и формах ее проявления.

Другое необходимое условие деятельности, а следовательно и воли, есть форма ее проявления. Эта форма обусловливается организацией человека и окружающей средой. Организация и среда находятся во взаимном соответствии. Для деятельности мышечной необходима организация мускульная, для деятельности внешних чувств то или другое физиологическое устройство органов внешних чувств. Для умственной деятельности необходим еще тот или другой запас общих понятий, готовых суждений и умозаключений, умственных навыков и привычек. Запас этот приобретается воспитанием человека и всей историей человечества.

Та или другая физическая, эмоциональная, эстетическая, индивидуальная или общественная организация обусловливают и самое проявление соответствующей деятельности человека. Те же заключения относятся и к среде, в которой проявляется деятельность.

В тесной связи с вопросом об организации стоит вопрос о привычках или определенных формах обнаружения деятельности и воли. Привычка является иногда капитализованной предыдущей деятельностью. Продолжительная предыдущая работа преобразуется в привычку. Такое преобразование работы в привычку дает замечательный пример психического преобразования сил. Это преобразование совершается под непосредственным контролем организующей силы деятеля. Существование хороших привычек умножает средства человеческой воли, возвышает ее силу. Организация общества также облегчает деятельность и увеличивает силу индивидуума. Вопрос об организации полезных и дезорганизации вредных привычек есть один из существенных вопросов прикладной психологии.

Положение «нет деятельности, нет воли» означает, что нет воли там, где нет работы, организации и среды для деятельности. Люди не способные к работе, люди, которых индивидуальность не организована физически и духовно, люди без среды не имеют воли. Отсутствие одного из этих условий парализует волю, уничтожает всякую возможность ее проявления.

Во втором параграфе Бугаев обсуждает отношение воли и сознания. Человеческая воля не обнаруживается там, где нет сознательности. Нет сознания, нет воли. Для сознательной деятельности необходимо, чтобы ее проявление было нам заметно, отмечалось нами, чтобы деятельность останавливала, сосредоточивала внимание на себе. Кроме свойства быть заметным, сознание еще отличается соотносительным характером. Сознание есть знание чего-нибудь одного в его отношении к другому. Нет сознания там, где впечатления не заметны. Нет сознания и там, где деятельность стоит одиноко, ни с чем не связана. Нет сознания там, где нет прочных ассоциаций, правильно развитой памяти. Сознание может проявляться в самых разнообразных видах. Одна из важных форм его известна под именем самосознания. Сознание может быть направлено на чувство работы, на организацию, среду для деятельности и на результаты деятельности. Где нет сознания, там нет и вменения, нет и ответственности.

Нет сознания – нет и нет воли – это второе отрицательное положение. Оно означает, что нет воли там, где восприимчивость так мало развита, что ощущения, выражаясь технически, не могут перейти порога сознания, или войти в поле сознания. Нет воли там, где наличные впечатления отличаются такою непосредственностью, что не входят ни в какие взаимные отношения, не образуют связей, не дают материала для ассоциаций. Нет воли там, где впечатления не могут воскреснуть из своего прошлого бытия, где нет памяти и воображения. Наконец нет воли там, где эти впечатления не входят в ассоциацию с тем неизменным и постоянным единством, которое является организующим элементом в нашей жизни и известно под именем нашего я. Нет воли там, где нет самосознания и правильно развитой индивидуальности.

В третьем параграфе Бугаев обсуждает взаимоотношение воли и желания. Наша воля не обнаруживается там, где нет желания. Желание, освещаемое сознанием, желание осложненное получает определенное направление. Оно делается хотением, стремлением, носит название плана, основания, цели, мотива для деятельности. Иногда мотивированную деятельность в связи с ее теоретическими и практическими средствами можно назвать целесообразной. Распространяя так широко понятие желания, можно формулировать третье отрицательное положение: нет желания, нет воли. Это значит, что воли нет там, где нет плана, основания, мотива, цели для деятельности. Деятельность, сознание и желание суть три необходимые элемента для проявления воли. Таким образом, имеет место следующее общее положение: Воля проявляется только там, где есть сознательная, мотивированная или целесообразная активная деятельность.

В четвертом параграфе обсуждается проявление воли в поступках. Всякая деятельность состоит из ряда цельных, связанных между собою звеньев. Каждое такое отдельное звено будем называть поступком.

Выше уже были определены те необходимые условия, которые решают вопрос, присутствует ли в данной деятельности или в данном поступке воля, или ее нет.

Воля проявляется в поступках не с одинаковой силой. Можно различать в деятельности сильную и слабую волю.

Каковы же условия, указывающие на большую или меньшую волю? Деятельность как необходимое условие проявления воли, обнаруживается с большей или меньшей энергией. Чем энергичнее деятельность, тем сильнее воля. Но есть исключение. В той энергии, которая проявляется бессознательно, безучастно или бесцельно, мы не признаем присутствия воли. Такую энергию, как бы она ни была велика, зовут мимовольной энергией. Нецелесообразный и непроизводительный расход сил не имеет никакого отношения к воле. Энергия в деятельности должна обнаруживаться в определенной форме, соответствующей индивидуальной и общественной организации и условиям окружающей среды. Талантливая речь на непонятном языке не производит впечатления, глубокие и тонкие соображения, не соответствующие обстоятельствам дела, не ведут к полезному результату. Вот почему мы силу воли измеряем не только той энергией, с которой обнаруживается деятельность, а часто и тем результатом, к которому данная энергия ведет. Знание организации и среды увеличивает этот результат и повышает силу проявления воли. Оно предохраняет деятельность от бесцельной затраты сил, оно возвышает ее значение. Закон сохранения энергии играет тут очень важную роль.

В тесной связи с нашим представлением о силе воли находится субъективное чувство усилия или работы. При этом кроме абсолютной мерки нужно принимать во внимание соотношение между волевым напряжением и теми средствами, которыми располагает та или другая индивидуальная организация. Иногда в малых размерах волевого напряжения мы должны видеть проявление очень сильной воли. При ничтожных средствах деятеля даже малое напряжение указывает часто на присутствие сильной воли. При измерении силы воли мы должны всегда принимать во внимание и абсолютную и относительную оценку волевого напряжения.

В пятом параграфе Бугаев обсуждает связь степени сознательности и воли. Большая или меньшая сознательность влияет на интенсивность воли. Повышение сознательности совершается в двух направлениях. Может повышаться способность замечать или отмечать явления или впечатления. Эта способность увеличивается воспитанием, упражнением, опытом. Она передается иногда наследственно. Она увеличивается с возрастанием способности находить сходства и различия, с развитием умственной жизни. В области чувства она является иногда непосредственным даром природы. Часто этот дар есть только потенциальная энергия, продукт предыдущих условий жизни. Может повышаться также способность сохранять и воспроизводить впечатления. Могут развиваться память и воображение. Сознательность может повышаться еще от того, что в духе накапливается все большее и большее количество ассоциаций или связей между явлениями.

Развиваясь и поднимаясь, сознательность повышает и силу воли. Сознание повышает волю тем, что, благодаря знанию условий организации и среды, получается возможность направлять деятельность с большей пользой, делать ее более целесообразной, вести к более плодотворным результатам.

Сознание, уясняя средства и цели для деятельности, в то же время ослабляет чувство работы. Оно дает возможность достигать требуемых целей с меньшим усилием. Оно практически освобождает деятельность от препятствий и сопротивлений. Освобождая деятельность, оно освобождает и волю.

Однако одна развитая сознательность не всегда указывает на сильную волю. Бессилие или неспособность к деятельности могут идти рука об руку с сознанием этого бессилия. Есть очень много людей с широко развитым сознанием, без решимости и энергии, без почина и характера. Они бессильны, ибо у них нет ни сильных желаний, ни сильных чувств, ни решимости, ни способности к действию. Это происходит от того, что у них нет необходимой жизненности для действия. У них ослаблено чувство жизни.

В шестом параграфе Бугаев обсуждает связь воли и желания. Третье необходимое условие присутствия воли есть желание простое или сложное. Желание имеет различные степени силы и напряжения. Более сильное желание указывает на большую жизненность. Повышая жизненность, мы всегда повышаем и волю.

Желание на первой ступени своего развития, не освещенное вполне сознанием, является в форме волевого зуда. Оно есть смутное стремление удовлетворить той или другой необходимой потребности. Этот зуд и есть та метафизическая воля, которая в некоторых философских системах является основанием для дальнейших построений. Переходя на высших ступенях развития в стремление и мотив, освещаемое сознанием средств и целей, опираясь на организацию и среду, оно служит главным и необходимым элементом для проявления сильной воли. Сильный мотив необходим для проявления сильной воли. Сильный мотив сопровождается или сильным чувством или глубоким сознанием важности мотива для наших целей.

Чувство и идея являются одинаково важными элементами всякого желания. От преобладания того или другого элемента зависит самый характер мотива. Сильное чувство и сильное убеждение могут в одинаковой мере служить основанием для проявления сильной воли. В самом мотиве уже есть элемент сознательности. Вот почему сознательное, ясное желание или мотив характеризуют лучше всего сильную волю. В наших заключениях о силе воли мы принимаем во внимание не одну наличную силу мотива. Мотивы имеют не одинаковую продолжительность во времени. При равных прочих условиях тот мотив сильнее, который захватывает больше поступков, обнимает большую деятельность. Если сильные мотивы быстро сменяются, мы в такой деятельности не замечаем проявления сильной воли. Кроме силы энергическая воля характеризуется также постоянством и продолжительностью желаний и мотивов. Судорожная и непоследовательная смена хотя бы и мощных мотивов указывает на слабость и болезненность воли. Те мотивы, которые проникнуты более широкими и постоянными чувствами, более глубокими, обширными и общими идеями берут верх над мотивами, проникнутыми более узкими чувствами и более ограниченными идеями. Более широкие и глубокие мотивы связывают больше поступков, захватывают большую продолжительную деятельность, а следовательно и более способны служить выражением сильной воли.

Сильные характеры всегда крепче и дольше стоят на своих целях и планах. Настойчивость, выдержанность, постоянство иногда побеждают сильный ум, сильное чувство и энергическую деятельность. Подъему силы воли содействует только то воспитание, которое расширяет сознание в области идей, заменяя простые более общими идеями, организует чувства, заменяя случайные и мелкие чувствами возвышенными и глубокими, желания эгоистические стремлениями альтруистическими и гуманными. В этом воспитании не должна быть упущена из виду также весьма важная и существенная цель – это подъем жизненности и энергии. Такому подъему очень много содействует физическое воспитание.

Одна из важных идей, способных связывать и объединять поступки и придавать деятельности цельность и единство есть идея нашего я. Развитие самосознания и индивидуальности много содействует развитию воли. При этом развитие личности не должно направляться в сторону мелких идей и грубых чувств. Развитие личности и самосознания идет рука об руку с развитием способности ставить наше я в гармоническое соотношение к целому миру. Оно тесно связано с развитием нашего личного достоинства в хорошем смысле слова: оно далеко от эгоистических и мелких интересов. Оно кладется в основание самообладания и характера. Самообладание должно опираться на познание самого себя, на знание своей личности, ее особенностей и недостатков. Познание самого себя есть исходное основание для развития всякой сильной воли.

Из всех побуждений стремление к достижению истины, идеи и чувства всеобщего и разумно понимаемого блага и гармонии, идеалы личного и общественного совершенствования суть те мотивы, которые отличаются наибольшею широтой и глубиной, а следовательно и наибольшим постоянством. История неуклонно указывает нам, что это в то же время и самые сильные мотивы для деятельности.

Есть еще одна полезная сторона во всяком широком мотиве. Господство глубокого и мощного мотива в нашей деятельности обладает способностью направлять сознание на эти мотивы, отвлекать его от чувства работы. Чувство работы мало по малу притупляется, заглушается сильным мотивом. Деятельность и воля все более и более как бы освобождаются от препятствий и сопротивлений. Это освобождение чисто субъективное, тем не менее играет очень важную роль в нашей деятельности. Из всего вышесказанного вытекает следующее общее положение: Воля проявляется тем сильнее, чем энергичнее, жизненнее, разумнее, целесообразнее и свободнее деятельность, чем шире и богаче сознание, полнее и глубже область самосознания, сильнее, постояннее и общее мотивы для деятельности, то есть чем сильнее, полнее и совершеннее раскрывается вся личность человека.

В седьмом параграфе Бугаев рассматривает понятие свободы. В конце анализа понятия воли использовались выражения: «свободнее», «освобождает».

Переход от анализа понятия воли к понятию свободы прямо вытекает из самой сущности дела.

Гегель, применяя свой диалектический метод образования понятий, утверждал, что понятие свободы есть синтез понятий произвола и необходимости. Эти понятия, согласно с его диалектическим методом, играют роль тезы и антитезы. Оставляя в стороне эту диалектическую игру понятиями, мы должны признать, что есть некоторая доля справедливости в этом соотношении понятия свободы к понятиям произвола и необходимости.

Главное свойство всякого произвола есть случайность, неопределенность, индетерминизм. Главный же характер всякой воли обусловливается определенным и постоянным мотивом.

Понятия о произволе и воле исключают друг друга. Произвольная воля есть выражение неуместное. Оно есть отрицание воли. Нет воли там, где деятельность носит на себе случайный характер, т. е. не имеет границ, плана и цели действия. Такая деятельность есть судорожная смена поступков. Самодурство и каприз – это болезни воли. Психологи верно указывают, что это в то же время тяжелые и глубокие болезни. Они всегда сопровождаются чувством неудовлетворенности и страдания.

В восьмом параграфе Бугаев рассматривает соотношение случайности и необходимости. Понятию случайности противополагают понятие необходимости. Необходимость бывает внешняя и внутренняя. Необходимость внешняя обнаруживается в двух видах. Или она является под видом непреодолимости внешних препятствий и сопротивлений. Выражаясь математически, необходимость соответствует случаю, когда величина сопротивления или препятствия нашей деятельности равна бесконечности. Все мотивы, встречающие подобные неодолимые сопротивления, парализуются. Всякое их обнаружение невозможно. Наша деятельность и наша воля должны принять это во внимание. Воля, действующая в направлении невозможных или несообразных мотивов, не целесообразна. Она противоречит разумной сознательности, основному условию для своего обнаружения. Такая деятельность перестает быть проявлением воли.

В другой форме необходимость является под видом тех неизбежных условий, сообразно с которыми следует действовать. Этих условий, налагаемых окружающей средой, нельзя иногда отделить от внутренней необходимости. Они составляют постоянную принадлежность всех проявлений воли и не могут практически стеснять ее. Действуя сообразно с ними, воля не преодолевает никакого сопротивления. Ее деятельность не сопровождается никаким чувством работы. Подчиняясь им, она делается в некотором смысле свободной.

То же можно сказать и о внутренней необходимости. Если она является в форме непреодолимых внутренних препятствий, она парализует волю. Если же внутренняя необходимость является в форме неизбежных условий обнаружения всякой воли, она входит основным элементом в самое существо воли и не может стеснять ее.

Воля, действующая по внутренним неизбежным условиям какого-нибудь разумного и нормального деятеля, соответствующим его сущности, не противоречит себе. Такая необходимость не мешает проявлению воли. Итак, сочетание понятий необходимости и воли немыслимо, если под необходимостью разуметь непреодолимость внутренних и внешних сопротивлений. Как произвольной воли, так и воли необходимой в этом смысле слова нет.

Воля проявляется только там, где мотив – такого свойства, что препятствия и сопротивления для его обнаружения преодолимы теоретически или практически. Остается только сочетание понятий свободы и воли.

Свобода проявляется при тех же условиях, при которых проявляется и воля. Для свободы необходимы деятельность, сознательность и мотивы, сопровождаемые преодолеваемыми сопротивлениями. Чем больше сопротивлений или чем меньшим чувством работы они сопровождаются, тем деятельность свободнее. Деятельность свободная не есть деятельность ни произвольная, ни необходимая. Она скорее есть деятельность закономерная, сознательная и стесняемая только преодолеваемыми сопротивлениями.

Таким образом, условия, при которых проявляется воля и свобода, одни и те же. Разница определяется только объектом сознания. Когда идет дело о воле, наше сознание главным образом сосредоточивается на мотиве, а когда дело идет о свободе, оно сосредоточивается на отсутствии препятствий. Выше отмечалось, что в случае проявления более сильной воли, сознание, сосредоточиваясь на мотиве, притупляет субъективное чувство работы. Деятельность, которая не стесняется чувством работы, как бы освобождается.

Отсюда заключаем, что свобода и деятельность, в которой проявляется сильная воля, в своем идеальном обнаружении совпадают. В русском языке прямо существует очень меткое выражение для данного понятия – «вольная воля». Это выражение указывает на волю как на сильно мотивированную, сознательную деятельность, не сопровождаемую чувством стеснения, работы, сопротивления и подчиняющуюся в своем проявлении только внутренним необходимым законам деятеля. По-русски дать волю значит дать свободу, устранить стеснения и препятствия. Мэн-де-Биран ставил свободу в связь с актом, в котором интеллектуальные мотивы преобладают над чувственными желаниями. Этот акт есть акт внимания. Свобода воли есть сила, которой обладает душа, – давать значение мотивам, на которых она останавливается. Свобода есть чувство деятельной мощи, предполагает реальность этой мощи, а внутреннее чувство доказывает своим существованием его реальность. Для Мэн-де-Бирана свобода воли есть неоспоримый факт опыта.

Конкретная человеческая воля никогда вполне не освобождается от чувства преодолеваемого сопротивления. Абсолютно свободной человеческой воли нет. Есть воля более или менее свободная. Чувство работы имеет высокое практическое значение. Оно присутствием своим указывает, в какой мере человек руководится реальными мотивами, способными к осуществлению, а не побуждениями фиктивными и несообразными. Оно ослаблением своим указывает, что воля действует в направлении целесообразном и верном.

Воля постольку, поскольку она проверяется этим чувством, получает действительное, реальное значение и способна верным путем приближаться к вполне свободной воле как своему последнему идеалу. К сожалению, понятие о свободе смешивают с понятием о произволе. Это ведет к большим недоразумениям. Чтобы избегнуть их, следует вопрос о свободе воли заменить вопросом о самостоятельности воли или вопросом об автономии каждой индивидуальности. Идея свободы неразлучна с идеей индивидуальности. Идея же индивидуальности противоположна идее универсальности. С идеей универсальности связана идея необходимости. Отвлеченный вопрос о свободе воли, решаемый на почве одних абстрактных соображений, обыкновенно связывают с вопросом о том, подчиняются или не подчиняются все мировые явления законам необходимости.

Этот же вопрос тесно связан с вопросом о том, суть ли индивидуальности реальные единицы, или в общем ходе мировых явлений они не имеют никакого действительного значения, а суть только галлюцинации и иллюзии.

При такой отвлеченной постановке вопрос о свободе воли стоит в необходимой связи с вопросами, точное решение которых стоит далеко за пределами сил и способностей человека. Эти вопросы трансцендентного характера. Следует устранить в своих соображениях всякую трансцендентность не из-за отрицания ее, а только потому, что необходимо остаться в пределах простой и всем доступной области понимания. Не следует связывать самых существенных вопросов конкретной морали, права, воспитания и общественности с отвлеченно поставленным вопросом о свободе воли. Гораздо правильнее эти существенные вопросы человеческой жизни поставить в связь с вопросом о самостоятельности воли или лучше с вопросом об автономии человека. Этот вопрос важнее вопроса о свободе воли. Он важнее для нравственных целей, для развития личности и для общественного блага.

В девятом параграфе Бугаев и рассматривает этот вопрос об автономии человека. Имеет ли воля человека, или лучше сам человек в общей совокупности мировых сил какое-нибудь самостоятельное значение? Может ли человек смотреть на себя как на равноправный источник деятельных и творческих сил в общем мировом порядке явлений?

Можно ответить на этот вопрос, внимательно всматриваясь в общий процесс мировых сил и явлений.

В общем ходе мировых явлений ученый замечает, что носителями всех явлений и источниками всех мировых сил являются элементы мира. Для нашего непосредственного и научного наблюдения в мире имеются только те силы, которые обнаруживаются в элементах или вытекают из взаимного их отношения. Для научного сознания мир есть идеальный и конкретный синтез этих элементов. Всякая мировая сила есть тот или другой синтез элементарных сил. Если бы их не было в элементах этих сил, не было бы их в целом мире. Из ничего не вышло бы ничего. Наука даже заставляет полагать, что с механической точки зрения количество этих сил остается постоянным. Изменяется только форма и способы их проявления. Как мировые силы не создаются из ничего, так они и не обращаются в ничто.

Мир есть совокупность всех его элементов. Во вселенной, доступной нашему наблюдению, каждый из ее элементов является самостоятельным источником всех ее сил. Если в мире есть самостоятельные и самодеятельные творческие силы, то они заключаются и в его элементах. Каждый элемент вносит в мировую физиономию свою черту, влияет и изменяет его судьбу. Как ни слаб этот источник в общей системе мира, однако он существует. Он действует в известных пределах самодеятельно и самостоятельно, то есть по внутренним основам своей сущности и природы. Без любого из этих элементов мир был бы другой. Несмотря на ничтожность этих элементов мировой ход и мировой порядок необходимо изменяются от действия каждого из них. Это бывает особенно заметно тогда, когда мы рассматриваем результаты этого действия на очень большом протяжении времени.

Человек есть существенный элемент мира. Он играет одну из видных и крупных ролей в общем ходе мировых событий. Если мы признаем, что существуют деятельные и творческие силы в ходе мировых событий, мы должны необходимо признать их существование в каждом человеке. Всякий человек имеет право и обязан смотреть на себя как на один из самодеятельных и самостоятельных источников мировых сил.

В отношении человека к миру обнаруживается таким образом две стороны. С одной стороны судьба человека зависит от мирового процесса и общего хода мировых событий. С другой – судьба целого мира до некоторой степени зависит от человека. Как мир отливает человека в известную форму, так и человек имеет возможность преобразовывать и перестраивать мир по своим идеалам в размере имеющихся у него сил, средств и способностей. Если, согласно с идеальным научным пониманием, в судьбе целого мира может быть прочитана судьба человека, то и обратно в судьбе человека может быть разгадана судьба целого мира. Если мир в его целом может быть представлен как безграничная индивидуальность, у которой все закономерно и разумно, то и человек есть целый мир в сжатом и стереотипном издании. Вся задача науки и жизни в числе других великих задач главным образом состоит в том, чтобы уметь прочитывать смысл и значение этих двух дивных изданий высшего разума, учиться по ним, сообразоваться с ними в своих поступках. Сущность человека и вселенной скрыта для нас под непроницаемым покровом глубокой таинственности. Наши усилия направлены к тому, чтобы объяснить ее. Для этого в нашей внутренней природе мы стараемся найти средства раскрыть тайны вселенной и в то же время в явлениях окружающего мира разгадать самих себя. Мир и человек таким образом взаимно пополняют и объясняют друг друга. Вся история человечества проникнута этими двумя взаимно действующими течениями. В глубоких тайниках своего духа при помощи одного умозрения человек открывает великие законы, которым подчиняются число и мера. Ими он объясняет самые сокровенные пути природы. Под влиянием присущего ему эстетического чувства он стремится обнять мир как целое.

Посредством таких наблюдений над жизнью бесконечной, загадочной вселенной – постольку, поскольку она проявляется в явлениях жизни, общественности и морали, – человек в то же время усматривает безграничную и таинственную сущность своей дивной природы.

В последнем параграфе Н.В.Бугаев резюмирует сказанное в предыдущих параграфах. Итак человек есть один из самостоятельных, самодеятельных, активных источников творческих, мировых, солидарных между собой сил. Он есть вполне автономный элемент в общей системе мировых элементов.

Находя среду для приложения своей деятельности в обнимающем его мире и окружающих его элементах, он сам в то же время является и точкой приложения для проявления других сил. Он не может обойти этого основного закона взаимодействия сил. В своих отношениях к элементам ему подобным он превращает этот простой закон взаимодействия в законы солидарности, общежития и общественности.

Высказанное положение делает до некоторой степени излишними абстрактные рассуждения о свободе воли в том извращенном виде, в каком они являются под влиянием различных недоразумений.

В виду автономии человека с точки зрения простого научного наблюдения делаются также излишними отвлеченные соображения о том, существует или не существует случайность в мире, подчинено или не подчинено все законам необходимости. Эти трансцендентные вопросы не должны иметь никакого влияния на законы права, морали, воспитания и общественности. Человек в своей деятельности разумной, самостоятельной, целесообразной и солидарной с другими силами должен искать истинного и справедливого решения всех вопросов. Человек прежде всего сам для себя является основным источником своей воли. В себе самом и в своей солидарности со всеми окружающими его силами он должен самостоятельно искать разумной свободы, высшей правды, внутренней гармонии и примирения всех антиномий, которые встречаются на пути его деятельности.

При таком философском взгляде человек не подавляется целой вселенной, а стоит с ней рядом. Внешнему великолепию этого мира безграничности, закономерности и причинности человек противополагает внутреннюю гармонию, бесконечную глубину, свободу своей личности и целесообразность.

При таком воззрении делается понятнее нашему разуму и глубже проникает в наше сердце мудрое евангельское изречение: «Царствие божие внутри вас есть».

Вышеприведенные общие заключения можно свести к следующим положениям:

1) Воля проявляется только там, где есть сознательная, мотивированная, активная и целесообразная деятельность.

2) Воля проявляется тем сильнее, чем энергичнее, разумнее, свободнее и целесообразнее деятельность, чем шире, богаче сознание, полнее и глубже область самосознания, сильнее, постояннее и общее мотивы для деятельности, то есть чем цельнее, полнее и совершеннее раскрывается вся личность человека.

3) Условия, при которых проявляются свобода и воля, одни и те же.

4) Выражения «произвольная воля и необходимая воля» не имеют значения.

5) Воля тем свободнее, чем больше условий для проявления сильной воли.

6) Вопрос о свободе воли, поставленный отвлеченно, ведет к большим недоразумениям.

7) Основные задачи права, морали, воспитания и общественности должны стоять в связи не с абстрактным вопросом о свободе воли, а с вопросом об автономии человека.

8) Человек есть автономная единица в общей системе мировых элементов.

9) Только в своей солидарности со всеми окружающими его элементами и силами человек должен самостоятельно искать внутренней гармонии, высшего совершенства и разумного примирения всех антиномий, встречающихся на пути его деятельности.

В этой своей первой философской работе Н.В.Бугаев выступает как исследователь, полностью отринувший все философские каноны и понятия традиционной философии. Он отказывается от анализа взаимоотношения и взаимодействия философских сущностей, применявшегося философами до него. Для него не являются авторитетами ни Кант, ни Гегель.

В чем-то он похож на Г.Тейхмюллера с его персонализмом, с его постановкой в центр философского внимания синтетической личности. Но с очевидностью можно сказать, что это не развитие идей Тейхмюллера. Это почти одновременное независимое выражение двумя совершенно разными людьми назревших в культуре идей и понятий путем преодоления старых воззрений традиционной философии.

Там, где Г.Тейхмюллер идет осторожно, тщательно взвешивая каждую новую посылку, каждое утверждение, Н.В.Бугаев летит вперед как кавалерист, отметая в сторону любые сомнения.

Все свои суждения и утверждения он берет из собственной личности, из собственной культуры, из собственных сложившихся взглядов. Его построение логично и стройно, его суждения четки и непротиворечивы, насколько четким и непротиворечивым может быть подход математика к окружающей жизни.

В результате у Н.В.Бугаева получается выверенное и последовательное описание, тщательный синтез самого Н.В.Бугаева, со всеми его прекрасными человеческими качествами и со всеми внутренними противоречиями. В философской работе он выставляет всего себя, себя в процессе становления и себя сформировавшегося. Но, конечно, не только себя, а себя, неразрывно связанного с окружающим обществом, себя, культурно сформированного.

По этой работе можно молодому человеку воспитать себя, здесь рецепт, как стать вторым Н.В.Бугаевым. По этой работе можно исследовать взгляды и мироощущение части профессоров-математиков.

Уже в этой первой работе чувствуется некоторая аналогия с монадами Лейбница, каждая из которых отражает в себе весь мир. Но монады у Лейбница не обладают свободой и волей, мир у него выступает как предустановленная Творцом гармония монад, как представление, развивающееся по заранее написанному сценарию. Н.В.Бугаев категорически не согласен с такой постановкой вопроса. Но более развернуто он выскажет это через девять лет в своей второй философской работе.


Вывод:

13. Работа Н.В.Бугаева «О свободе воли» явилась стихийным выражением синтетического персонализма, к которому, только выраженному на более высоком уровне, шел Н.В.Бугаев в последующих работах, но не успел дойти; здесь уже выражено его полное философское бесстрашие.

1.1.3.2 Работа Н.В.Бугаева «Основные начала эволюционной монадологии»
Эта работа Н.В.Бугаева 1898 года [33] состоит из вступления и 184 пунктов, пронумерованных самим Николаем Васильевичем, довольно кратких, за исключением пункта 5. Во вступлении Н.В.Бугаев просит извинить его за то, что он за неимением времени не предпослал своим положениям критику предшествующих философских систем, а также за то, что его положения очень отвлеченны и лишены образной конкретности и художественного колорита.

Бугаев сразу заявляет, что его теория имеет некоторое сходство с монадологией Лейбница, но отличается от нее многими существенными особенностями.

В первых десяти пунктах Бугаев дает определение монаде как он ее понимает. Под монадой он понимает некую единицу, самостоятельный и самодеятельный индивидуум (п. 1), единицу живую в том смысле, что она обладает потенциальным психическим содержанием (п. 2).

Называя монаду единицей, Бугаев хочет подчеркнуть этим, что монада не просто отвлеченная абстракция, а некоторая сущность, характеризующаяся признаками постоянства, целостности и неделимости «в некоторых отношениях» (п. 5). И в то же время эта единица живая, то есть единство, отличающееся от единства мертвой машины и свойственное живому организму, характеризующемуся внутренним единством, внутренними причинами и целями, субъективными и не всегда доступными внешнему наблюдению. Живому свойственен психизм в смысле наличия способности оценивать собственное внутреннее содержание (п. 5).

Следует сразу отметить, что определение монады у Бугаева весьма противоречиво и даже запутанно. В обширном по сравнению с другими пункте 5 он старается в разных выражениях донести, что же он понимает под монадой, вводя собственные определения психики, в некоторых местах путая психику с сознанием и даже декларируя некоторую степень непознаваемости внутреннего содержания монады и невозможность выражения законов поведения монады в терминах слов и понятий.

В этом определении монады как бы сконцентрированы все особенности философской системы Н.В.Бугаева, часто антропоцентрической, основанной на опыте собственных ощущений и переживаний, которые ему не всегда удается ясно выразить. В этом заключается с одной стороны определенный недостаток его системы, а с другой – преимущество: он как бы оставляет простор для читателя, оставляя некоторые пустые ячейки и словно призывая наполнить их собственным содержанием.

Нельзя, однако, говорить и о каком-либо произволе в понимании системы Бугаева. Благодаря его методичности в последующих пунктах вполне раскрывается весь его замысел, который ему не удается раскрыть в каждом конкретном пункте. Здесь как бы проявляется эффект постепенного уменьшения многозначности смысла вербального текста при его варьировании путем синонимизации.

В пунктах 11-19 Бугаев вводит свою классификацию монад. Здесь его учение начинает в корне отличаться от учения Лейбница, здесь начинает ярко вырисовываться, что его монады это не реальные предметы окружающего мира, а абстракции, но абстракции особого рода.

Бугаев говорит, что монады бывают весьма разнообразны: бывают монады первого, второго и т.д. порядков. Монады второго порядка могут образовать монаду первого порядка, которая образует для них тот мир, за пределы которого они не переходят, пока существует монада первого порядка.

Символическими примерами монад различных порядков Бугаев называет химическую частицу, биологическую клетку, человека, государство, человечество. Здесь, когда Бугаев начинает приводить конкретные примеры, и начинает четко прорисовываться его идея. Идея некоторого «сверх-единства» определенных структур, которое Бугаев методологически не совсем верно называет душой.

Порядок монад для Бугаева вверх и вниз идет до бесконечности.

В пунктах 20-28 Бугаев говорит о взаимодействии монад различных порядков. Тут еще одно основное отличие от системы Лейбница с его абсолютной невозможностью взаимодействия монад и лишь реализацией ими некоего действа, спектакля, замысла Творца. У Бугаева на каждом уровне свой «Творец», определяющий поведение монад более низкого порядка.

В пунктах 29-50 Бугаев вводит понятие сложной монады (и, в частности, диады), которое отличается от понятия монады более высшего порядка. Сложная монада имеет качественную однородность с составляющей ее монадой, например, семья и ее члены (п. 34).

Монада более высшего порядка не может распасться на монады более низкого порядка, не теряя своей сущности; сложная монада может распасться на простые, не теряя своего качества (п. 35). Здесь Бугаев делает явную оговорку: по-видимому, он имел в виду, что при распаде сложной монады составляющие ее простые монады не теряют своего качества (что также не вполне верно).

Для Бугаева вообще характерно перенесение собственного жизненного опыта в создаваемую им философскую теорию, а в толковании им сложных монад и диад это бросается в глаза особенно отчетливо: в области семейных отношений его жизненный опыт был не слишком удачным; в толковании сложных монад и диад просто физически чувствуется некоторая растерянность и даже беспомощность Бугаева; может быть, отсюда и его тезис о неполной познаваемости монад.

В пунктах 51-66 Бугаев говорит о взаимодействии монад, в частности, внутри диады, но здесь его эзоповы акценты смещаются в явно более успешную область его жизнедеятельности – в преподавание. Монада низшего развития продвигается вперед от своей связи с монадой высшего развития благодаря своим усилия подняться до уровня идеала (п. 51), но и монада высшего развития поднимается в своем совершенстве благодаря усилиям поднять другую монаду (п. 52). Только активная самостоятельная работа может привести к подъему. Только деятельное, активное ученичество и учительство могут привести к совершенствованию.

Далее, в пунктах 67-72 Бугаев развивает эти положения, вводя два закона – закон монадологической косности и закон монадологической солидарности. Закон монадологической косности заключается в том, что монада не может без взаимодействия с другими монадами изменить своего внутреннего содержания. Закон монадологической солидарности заключается в том, что монада, только воздействуя на другую монаду, совершенствуется сама.

Бугаев вводит для монад понятия более высокого и менее высокого развития. «Монада низшего развития подвигается вперед от своей связи с монадой высшего развития. Усилие подняться сопровождается работой, которая может быть названа работой поднятия. Монада высшего развития поднимается в своем совершенстве благодаря усилиям поднять другую монаду до высшего идеала. Усилие поднять сопровождается работой, которая может быть названа работой подъема».

В пунктах 73-84 Бугаев говорит о комплексах монад. Здесь ярко проявляется то, что монада в его понимании является лишь научной абстракцией, но не произвольной, а подчеркивающей реально существующие в окружающей действительности сущности. Монада у Бугаева может входить в различные комплексы (коллективы), и тогда ее поведение подчиняется некоторой высшей сущности, свойственной сложной монаде, но и сама монада влияет на сущность комплекса, реализуя свое поведение как под влиянием сущности комплекса, так и под влиянием своего прошлого. Фактически Бугаев говорит о социокультурных связях и культурном развитии индивида, но в других терминах.

В пункте 85 он говорит, что вместе с законами сохранения энергии и вещества имеет место закон сохранения прошлого: прошлое не исчезает, а накапливается, благодаря этому совершенство и сложность монад и комплексов постоянно увеличивается. Здесь у Бугаева налицо идея культуры и культурного прогресса.

Эту свою уверенность в прогрессе человечества Бугаев развивает во всех последующих пунктах. В духе своей монадологии он вводит понятия гармонии, этики, любви. Принцип солидарности для сложных и однородных монад называется любовью. Любовь себя и других выражается в жизни в самодеятельном и свободном стремлении монад к совершенствованию себя и других. Конечная цель деятельности монады для него – снять различие между монадой и миром, достигнуть бесконечного совершенства. Он верит в бессмертие сущности монады (души). Он утверждает, что в его монадологическом миросозерцании примиряются наука и история, дух и материя, пантеизм и индивидуализм, свобода и необходимость.

Фактически для Бугаева материя и дух – тоже абстракции. Если одна монада рассматривает другую в терминах внешнего изменения, протяжения и движения, то эта другая монада является для первой с атрибутами материи, а если она рассматривает эту другую монаду в терминах внутреннего изменения присущего ей психического содержания, то при таком толковании (выделение наше – А.Г.) эта монада является для первой с атрибутами духа. Материя и дух для Бугаева – понятия относительные (п. 133), приближения, абстракции. «Материя и дух – понятия соотносительные. Если мы не обращаем внимания на внутреннюю индивидуальную жизнь чего-нибудь, оно является для нас материей. Если же мы обращаем внимание на внутреннюю субъективную сторону деятельности, материя является для нас одухотворенной» [33].

Бугаев анализирует понятия обычаев, привычек, инстинктов. Простейшие социальные формы жизни предшествуют более сложным. В процессе социальной жизни постоянно происходит превращение обычаев в привычки, привычек в инстинкты. Простейшие и наиболее распространенные обычаи, привычки и инстинкты вырабатываются раньше более сложных.

Бугаев, таким образом, получает своеобразный ряд: чем дальше, тем сложнее, многообразнее, неповторимее, а значит, свободнее будут «обычаи». Он продолжает свой ряд и в обратную сторону, вниз: значит, физические законы – это самые простейшие, самые распространенные и раньше всех возникшие привычки монад.

За последнее утверждение, а также за наделение клеток, молекул и атомов душой его будут многие ругать, не заметив, что ни разу не употребив слова «абстракция», Бугаев фактически высказал идею о том, что все человеческое мышление и восприятие условно, оно зависит от размещенной культурой в его сознании системы координат, системы категорий, которую сам же человек, хотя бы в принципе, волен изменить, что непознанное или недоступное для познания в данный момент он называет душой, а познанное – материей, более повторяющееся – законами, а менее повторяющееся и менее детерминированное – привычками и обычаями.

Он не высказал эту идею именно этими словами, но она синтезирована нами из его конкретных слов и «микро-идей»; и справедливость того, что именно эту идею имел в виду Бугаев, как раз и подтверждается его бросающимися в глаза своей «дикостью» утверждений о том, что физические законы – это привычки монад и что атомы наделены душой.

Пока мы не изучили атом, пока не поняли его сущность, для нас он наделен такой же непроницаемой для нас душой, как и душа находящегося рядом человека. Пока мы не познали социальные законы, для нас они – обычаи. И познанные физические законы – тоже в некотором роде «привычки», потому что это всего лишь абстракции, пределы применимости которых неизвестны для нас.

Эйнштейн обобщил законы Ньютона, доказал, что они имеют ограниченную применимость, что они всего лишь абстракции, хорошо описывающие действительность в одном диапазоне физических величин и плохо описывающие ее в другом диапазоне. И эту теорию Эйнштейна словно предчувствовал Бугаев. Завтра явится новый Эйнштейн и докажет, что законы старого Эйнштейна имеют ограниченную применимость.

Бугаев ни разу не сказал этого в своей статье, но из всего ее текста следует, что противоречия между науками и философскими категориями чисто внешние, они возникают оттого, что разные приближения и разные абстракции с разной эффективностью описывают действительность в различных контекстах. И если знать это, то все «противоречия» развеиваются как дым.

Заканчивает свою статью Н.В.Бугаев следующими словами: Человек состоит не из случайного собрания атомов как бездушных камней, а есть проникнутое во всех своих частях жизнью и духом художественное здание, живой храм.


В заседании Психологического Общества от 7-го ноября 1892 года, посвященном заслушанию и обсуждению доклада Н.В.Бугаева об его эволюционной монадологии, в прениях приняли участие: П.Е.Астафьев, Л.М.Лопатин, Н.Я.Грот, А.А.Токарский, кн. С.Н.Трубецкой [5].

П.Е.Астафьев заявил, что тема реферата Н.В.Бу­гаева необыкновенно интересна и касается самых жизненных вопросов философии, что по его мнению также задача мета­физики сводится к познанию субъекта, а потому монадология должна служить основанием метафизики. Но затем П.Е.Астафьев указал на существенный недостаток системы, предложенной Н.В.Бугаевым: отсутствие прочного обоснования отношения монад, каким образом в механические отношения между ними привходит психический элемент. Этот существенный вопрос монадологии Лейбниц разрешил допущением предустановлен­ной гармонии, в системе же Н.В.Бугаева этот вопрос обойден без надлежащих разъяснений. Около этого во­проса, в общем, вращались и возражения других оппонентов, впрочем последние упрекали еще Н.В.Бугаева в некото­ром злоупотреблении антропоморфизмом: в приписывании монадам привычек, инстинктов, стремления к идеалам и т. д. Николай Васильевич в ответ на эти возражения разъяснил, что он был далек от мысли дать вполне обоснованную систему, для чего потребовалось бы ему про­смотреть и переработать все философские системы; он имел лишь в виду в коротких положениях представить резуль­тат долгой и сложной работы своей мысли, он старался разгадать по-своему загадку жизни; разгадывая же одну за­гадку обыкновенно создают другую, а раскрыть все тайны природы человеку, вероятно, не дано. Существенное же отличие его теории от монадологии Лейбница в том, что в определение монады внесено больше общности и отвлеченности. Монада есть живая единица, нечто конкретное. С другой стороны, до наступления для монады мира объекта она потенциальный субъект-объект. Наконец, по существу своему монада не может быть определена точно, а лишь символически; она получает различное освещение в зависимости от различной терминологии. Что касается до его обвинения в антропо­морфизме, то оно устраняется его же указанием на симво­лизм монадологии. Кроме того, без антропоморфизма нельзя совершенно обойтись даже при менее общих рассмотрениях, ведь говорят же о сродстве химических элементов и считают это вполне ясным [5].

Н.В.Бугаев объяснил в этих прениях, что при истолковании действительности обыкновенно стараются обойти индивидуальность, тогда как научное мировоззрение непременно должно иметь в своем основании понятие единицы, индиви­дуума, так как отдельные науки это понятие содержат: механика – идею о материальной точке, физика – молекулу, химия – атом, в органическом мире – клетка, в социологии – человеческая личность. Такое всеобщее стремление устранить индивидуальность при построении мировоззрения Н.В.Бугаев впервые объясняет здесь, уже довольно опре­деленно, при помощи своих воззрений из области чистой математики, воззрений, которым он сообщил несколько позже гораздо большее развитие и большую силу [5].

При современном состоянии науки, говорил Н.В.Бугаев, явления можно объяснять, рассматривая их с точки зрения непрерывности и прерывности. Объясняя их с точки зрения непрерывности, обыкновенно стараются вы­работать законы непрерывного течения явлений; при этом значение индивидуальности устраняется. В этом случае объяснения отличаются своей универсальностью, но они недоста­точны. Устраняя совсем роль индивидуальности, мы не можем понять многих сторон в явлениях. Необходимо принимать во внимание влияние индивидуальностей как прерывных единиц, ибо в связи с ними и в явлениях за­мечается прерывность [5].

Казалось бы, Н.В.Бугаев взял у Лейбница главное, монады. Но он добавил им свойство, полностью несовместимое с монадологией Лейбница – взаимодействие монад. У Лейбница предустановленная гармония, она полностью разрушится, если допустить волю монад менять что-либо.

И Бугаев полностью разрушает монадологию Лейбница, у него от Лейбница остается только название. Он предлагает совершенно другую, новую систему.

Конечно, и эта работа Н.В.Бугаева «страдает» сильным влиянием индивидуальности Бугаева, здесь он уходит от спасительной математики и вынужден схватиться за свои убеждения, воззрения, веру. Но в ней не только портрет его личности. В ней великая (и казавшаяся большинству дикой) идея одухотворенности монад, не только человека или общества, но и клетки, и даже атома.

За это его прозвали панпсихистом, не заметив его главной аллегории. Душа приказывает нашему телу, куда идти. Не рука хватает вещь, а душа желает вещь и заставляет руку схватить вещь. Атом не есть куча из ста электронов и ста протонов, это сложнейшая самоорганизованная система, «душа» которой управляет каждым электроном так, что он и пикнуть не может. Бугаев хотел сказать важнейшую вещь: чтобы описать поведение атома, не нужно описывать поведение каждого из ста электронов.

Панпсихизм Бугаева обусловлен его антропоцентризмом и эгоцентризмом. Одной из расхожих точек зрения является утверждение о том, что первобытному человеку было свойственно оживлять, одухотворять окружающий мир. Современная психология ставит под сомнение это утверждение [29] и различает два вида эгоцентризма: скрытый, недифференцированный эгоцентризм, при котором не различают личных точек зрения и который Д.Брунер называет реализмом, и диаметрально противоположный ему эгоцентризм, рассматривающий все физические явления как созданные человеком и для человека. Первый вид эгоцентризма характерен для коллективистских обществ восточного типа, второй – для индустриальных обществ с индивидуалистической ориентацией. Именно последний вид эгоцентризма тесно связан с анимизмом [29]. Таким образом, некоторые панпсихические черты в мировоззрении Бугаева было бы ошибочно приписывать его некоторой отсталости и провинциальности.

Но без концепции прерывности монадология Бугаева недостаточна для реконструкции картины мира. Эту концепцию Бугаев и вводит в своей последней, третьей философской работе.


Вывод:

14. Эволюционная монадология Н.В.Бугаева в корне отличается от монадологии Лейбница; некоторая образность и поэтичность философской системы Н.В.Бугаева привела впоследствии к несправедливым обвинениям его в панпсихизме, при этом обвинители не заметили главного – понятия самоорганизующейся системы.

1.1.3.3 Работа Н.В.Бугаева «Математика и научно-философское миросозерцание»
В начале своей статьи [30] Н.В.Бугаев отмечает, что вопрос о сущности научно-философского миросозерцания важен для правильной оценки научных, художественных и социальных явлений, для решения многих практических и общественных задач. Бугаев предупреждает, что собирается подойти к решению этого вопроса хоть и не во всей полноте, но с совершенно особой точки зрения.

Наука стремится в своих выводах к точности и определенности. Эта точность и определенность достигается с помощью применения числа и меры. Но как только что-либо становится возможным измерить, на сцену появляется математика. Вот почему математика имеет существенное значение для современного человечества.

Бугаев считает, что развитие математических методов и средств – главное условие для успешного развития наших знаний о природе, что мы должны прежде всего в чистой математике искать ответы на вопросы о сущности и коренных основах научно-философского миросозерцания.

Бугаев дает определение математики как науки, изучающей сходства и различия в области явлений количественного изменения. Все остальные определения математики вытекают из этого как простые следствия. Изменяющееся количество называется переменной величиной. Переменные величины могут изменяться независимо или в зависимости от изменения других величин. Согласно этим изменениям, они называются независимыми или зависимыми переменными. Зависимые переменные называются также функциями. Математика является таким образом теорией функций. Изменяться величины могут прерывно или непрерывно. Соответственно, функции разделяются на непрерывные и прерывные, а математика распадается на два раздела: теорию непрерывных и теорию прерывных функций. Теорию непрерывных функций называют математическим анализом, а теорию прерывных функций – аритмологией.

Бугаев подчеркивает, что метод бесконечно малых или дифференциальное и интегральное исчисление составляют один из самых могучих способов изучения непрерывных функций. На почве этого метода сложилось грандиозное здание математического анализа. Однако рядом с анализом постепенно воздвигается другое грандиозное здание чистой математики – это теория прерывных функций или аритмология. Выдвинувшись под скромным названием теории чисел, она постепенно вступает в новую фазу своего развития. Аритмология не уступит анализу по обширности своего материала, по общности своих приемов, по замечательной красоте своих результатов. Можно даже сказать, что непрерывность есть частный случай прерывности, в котором изменение идет через бесконечно малые и равные промежутки.

Кроме анализа и аритмологии, пишет Бугаев, в область чистой математики входят геометрия и теория вероятностей. В геометрии рассматриваемое количество есть протяжение. Протяжение подлежит нашему чувственному восприятию. Это придает геометрическим истинам, кроме логической доказательности, наглядность и созерцательную убедительность. Анализ, аритмология, геометрия и теория вероятностей дают все элементы для выработки коренных основ научно-философского миросозерцания.

Бугаев отмечает, что период древней астрономии можно назвать геометрическим. В новом периоде при помощи анализа астрономия приняла вполне научную форму. Физические науки пережили те же фазы исторического развития, что и астрономия. За эпохой смутных построений последовал период, когда сказалась потребность в наблюдении и опыте. Стали появляться обобщения, явления распределялись по родам и группам. Из числовых фактов слагались эмпирические числовые законы, с помощью индуктивного процесса были сформулированы законы сохранения вещества и энергии. Математический анализ стал находить в физике и химии все большее применение. Мы замечаем постепенное восхождение физических наук по точности и совершенству. Химия все больше стремится встать на чисто физическую, а физика – на чисто механическую почву.

По мнению Бугаева, обширное и многостороннее применение математического анализа к изучению явлений природы придает особый оттенок научно-философскому мировоззрению. Его по справедливости можно называть аналитическим. Явления природы изменяются непрерывно. Сложные явления природы образуются, складываются из явлений элементарных. Функции, определяющие законы природы, однозначны, постоянны и неизменны. С помощью аналитических функций можно обрисовать явление для всех моментов не только прошлого, но и будущего.

Бугаев констатирует, что идея о непрерывности явлений природы стала проникать в биологию, психологию и социологию. Учение Дарвина есть ничто иное, как попытка применить к биологии те воззрения на непрерывную изменяемость явлений, которые господствуют в геометрии, механике и физике. В социологии тоже стало преобладать воззрение, что изменение в ходе общественных явлений совершается не скачками, а складывается под влиянием непрерывных изменений в быте, нравах, обычаях и привычках социальных единиц. Все более укрепляется идея, что социальный рост совершается путем медленного и непрерывного прогресса всех элементов общества, эволюционные теории берут верх над теориями революционными. В научных взглядах философов стал преобладать детерминизм, механическая причинность, чувство фатальности и роковой необходимости.

Бугаев отмечает, что такой взгляд на ход мировых явлений стал встречать горячий отпор у многих мыслителей, которые стали усматривать в нем опасность с этической и эстетической точки зрения. Возникло противоречие между научно-философским миросозерцанием и естественными стремлениями человека. И это противоречие возникло оттого, что к объяснению явлений мира прилагался только один раздел математики, математический анализ. Но аналитическое объяснение мировых явлений явно недостаточно. Это можно видеть, наблюдая явления природы. Сложные химические соединения образуются из простых при взаимодействии их только в определенных пропорциях, непрерывность здесь неприменима. Прерывность проявляется в кристаллическом строении минералов. Только определенное сочетание звуков производит эстетическое впечатление, непрерывность и здесь неприменима. Непрерывность неприменима при объяснении клеточного строения органических тел, при объяснении явлений сознания, при описании общественных явлений.

Бугаев уверен, что аритмологическое мышление освобождает нас от фатализма, приводит нас к убеждению, что добро и зло, красота, справедливость, свобода и целесообразность не есть только иллюзии, созданные воображением человека. Природа не механизм, а организм, универсализм и индивидуализм не исключают, а дополняют друг друга. Человек не пассивное существо, не зеркало, только отражающее явления окружающей природы, а активный и творческий деятель.

Бугаев приводит в пример закон Вебера из физиологии ощущений; он считает, что закон Вебера доказывает, что в физиологическом восприятии существует многозначность, что одно и то же ощущение может возникать при различных впечатлениях, воздействиях. Отсюда в человеческое восприятие проникает случайность, возникает неопределенность в наших суждениях и действиях, границы которой может несколько уменьшить только продолжительное воспитание. Теория вероятностей необходима при анализе сложных явлений, в частности, общественных и социальных.

Бугаев подчеркивает, что еще Лейбниц, основатель аналитического подхода, сознавал его недостаточность для объяснения мировых явлений и хотел дополнить его с помощью своей монадологии. Непрерывность и прерывность есть два понятия, не сводимые одно к другому. Полное понимание математических фактов возможно только при условии, что оба эти понятия принимаются во внимание, что между этими понятиями устанавливается не противоречие, а гармония. Точно так же в областях логики, психологии, истории, философии и социологии мы убеждаемся, что универсальное и индивидуальное, абстрактное и конкретное, личное и общественное, интеллектуальное и художественное взаимно дополняют друг друга. Точно так же причинность и целесообразность, необходимость и случайность, анализ и синтез должны находиться в соответствии и гармонии друг с другом.

Третья работа Н.В.Бугаева, впрочем, как и вторая, поднимает сложнейшие, основополагающие проблемы познания. И решает их Бугаев традиционно для себя, персоналистски, основываясь полностью на своем здравом смысле, блестящей интуиции и гениальном ощущении назревших в культурном пространстве человечества необходимых перемен в философском объяснении окружающего мира.

Его идеи кажутся наивными, его терминология неуклюжа и топорна, его аргументация выглядит неверной. И вместе с тем, если абстрагироваться от частностей и увидеть в этой работе целое, то четко вырисовывается прорыв, озарение, открытие, которых по значимости мало можно насчитать в истории человечества.

Особенно важное значение принимает эта третья работа Н.В.Бугаева, если рассматривать ее в неразрывной целостности с его второй работой. Н.В.Бугаев не успел в полной мере осуществить синтез своих двух открытий, не успел «растолковать» сущность формировавшегося в его голове мировоззрения последователям. В результате его мировоззрение было подхвачено естественными науками и впоследствии философией, но без должной рефлексии, без упоминания его вклада и его заслуг. Ему самому, возможно, все равно. Но нам это небезразлично. Мы должны восстановить справедливость.


Вывод:

15. В работе Н.В.Бугаева «Математика и научно-философское миросозерцание» высказана блестящая догадка о двойственной, непрерывно-разрывной природе окружающего мира, которая вместе с идеей о духовности сложных монад дает ключ к кардинально новому мировоззрению.

1.1.3.4 О возможном влиянии личных качеств Н.В.Бугаева на его философские воззрения
В предыдущем разделе прослежена возможная связь между социокультурной обстановкой в России того времени и основными воззрениями Н.В.Бугаева. Но почему такие необычные и парадоксальные идеи появились именно у Бугаева? Ведь в ту эпоху в России было множество блестящих умов, в том числе и значительно более подкованных в философии.

Один из таких умов, Л.М.Лопатин, критикует Н.В.Бугаева:

«Допустим, в самом деле, что все элементы мира, даже простые атомы, суть психические центры; следует ли все-таки из этого, что все они стремятся к идеалам, ищут своего и чужого совершенствования, что законы, которым они подчиняются, суть ими самими выработанные обычаи и навыки, которые образовались путем опыта и индуктивных обобщений? Ведь даже душам животных мы не приписываем ничего подобного, – тем более трудно это предполагать о душах физических и химических молекул. В этом крупная неясность системы Бугаева» [81].

Для Лопатина не является странным предположение, что все элементы мира, даже простые атомы, есть психические центры, он только упрекает Николая Васильевича за несоблюдение общепризнанной иерархии живых существ, которая утверждает, что только человек может вырабатывать обычаи, а животным и менее развитым существам это недоступно.

Нам же, современным людям, кажется странной сама мысль одухотворения всех элементов мира Н.В.Бугаевым, Л.М.Лопатиным и его современниками. Что это за мысль? Откуда она возникла? Может быть, это первые предвестники возвращения к определенным чертам первобытного мировосприятия, которое уже позже предрёк Питирим Сорокин в своих теориях? [73, 112]

Почему Н.В.Бугаев взял в качестве основы, отправной точки для своей теории монадологию Лейбница? Ведь монады Лейбница полностью непроницаемы друг для друга, никак не взаимодействуют друг с другом и лишь демонстрируют в своем поведении предустановленную мировую гармонию и великий замысел Творца.

В то же время монады Николая Васильевича взаимодействуют между собой, влияют друг на друга, совершенствуют друг друга. Н.В.Бугаев столько сил и страсти приложил впоследствии к отстаиванию свободы человеческой воли и человеческого духа, к обличению механистического детерминизма.

Может быть, он просто пытался опереться на известный авторитет, на солидную опору, а не на мелких современных философов? По свидетельству окружавших его людей, Н.В.Бугаев был знаком с колоссальным количеством философских сочинений, он постоянно размышлял на тему философских проблем, обсуждал их при малейшей возможности. Он не был дилетантом в философии.

Монады Лейбница – это действительно непроницаемые моно-элементы, а сложные комплексы Бугаева просто несовместимы с понятием «моно».

Бугаев взял в качестве основы теорию предустановленной гармонии, полную фатальность, полный детерминизм, абсолютную несвободу, и на ее основе попытался сделать что-то вроде свободы.

Свобода у него особенная, это скорее воля, сильная воля, заставляющая воля, постоянное принуждение себя. Воля, постоянно подстегивающая человека, заставляющая его трудиться все упорнее. И только в конце работы вознаграждающая человека. А еще в виде награды – дальнейшее повышение трудоспособности, упорства и производительности. Свобода – целесообразная необходимость. Даже не слишком осознанная. Подсознание трудоголика неявно выражает себя.

Ему пришлось тяжело в детстве, пришлось много трудиться и терпеть обиды. Ему пришлось тяжело в юности, бесконечная работа, бесконечная учеба, полная несвобода. Он всего добился в жизни сам, своим упорным и самоотверженным трудом. Он и не знал, что такое свобода. В театре побывал первый раз, уже будучи приват-доцентом.

Но как же? Как же без свободы? Как же без отдыха? Нельзя же все время работать, двигаясь только вперед, не останавливаясь не на минуту, сокрушая всё и себя на своём пути.

В своей работе «О свободе воли» он пишет: «Понятия о произволе и воле исключают друг друга. Произвольная воля есть выражение неуместное. Оно есть отрицание воли. Нет воли там, где деятельность носит на себе случайный характер, то есть не имеет границ, плана и цели действия. Такая деятельность есть судорожная смена поступков. Самодурство и каприз – это болезни воли. Психологи верно указывают, что это в то же время тяжелые и глубокие болезни. Они всегда сопровождаются чувством неудовлётворенности и страдания».

А потом, развивая свою аритмологию, много раз подчеркивает важность для описания внешнего мира, для обоснования понятия свободы функций, обратных прерывным. Но ведь функции, обратные прерывным, как раз и демонстрируют произвол, судорожную смену поступков, самодурство, каприз, придурь.

В Н.В.Бугаеве истинная государственность и горячий патриотизм сочетаются с неуважением к царю, попам.

Всё для сына, а сына отнимают.

Жена и гусары.

Ляпнуть ужасный каламбур, кого-то ниспровергнуть, всех удивить, поразить, ошеломить присутствующих отчаянным вольтерьянством, ниспровергнуть устои, а потом виновато замолчать, стушеваться; или сидеть, мечтательно улыбаясь чему-то.

Пошуметь, покричать, поспорить, схватить кого-то за грудки, а потом – помириться. И делать как все. Как требуют традиции и устои.

Шум, крик на весь Арбат… Может быть, отец его – «военный доктор, сосланный Николаем Первым и, кажется, разжалованный, ...храбрец и лихой наездник», так воспитал его?

Этого мы никогда не узнаем. Остается только предполагать.

Все-таки панпсихизм Бугаева – это атавизм, взгляд из первобытного общества. Атомы у него вырабатывают физические законы привычкой и усилием воли. Как и он сам. Он был дикий, отчасти первобытный. И жену он себе купил, как джигит. И спорил, как джигит.

Судя по всему, он был похож на джигита. Храбрый, честный и прямой.

Н.В.Бугаева не понимали многие современники, многие тогдашние авторитеты относились к нему пренебрежительно, свысока. Личные качества Николая Васильевича сыграли в этом немаловажную роль.

Сформировавшееся еще в молодости убеждение, что математику следует излагать просто, привели его к фактическому отказу поддерживать бытовавшую тогда и бытующую сейчас в среде ученых закрытую корпоративность, стремление запутанностью и «навороченностью» терминологии отторгнуть непосвященных, не допустить широкую публику к обсуждению научных идей.

Личные черты характера Н.В.Бугаева – горячность, страстность, непримиримость, колоссальная сила воли и упорство, – подвигли его на путь ярко выраженного персонализма как метода философского познания. Формулируя свои философские идеи из собственного здравого смысла, из собственной логики и интуиции и одновременно бесстрашно и намеренно отказавшись от традиционной философской лексики, терминологии и манеры изложения, Н.В.Бугаев вынес самые ранние свои идеи на суд широкой общественности.

Его неукротимый нрав и страстная жажда истины вновь и вновь толкали его на вступление в спор при малейшей на то возможности, на обсуждение своих философских идей с любым желающим. Мы знаем только жалкую толику его первоначальных идей, но можно с уверенностью сказать, что именно благодаря особенностям его характера эти идеи смогли пройти такую большую эволюцию, закалиться и сформироваться в спорах настолько, что это может только поражать. Можно не сомневаться, что в яростных спорах с очень большим числом ярких индивидуальностей и гениальных личностей было рождено много истин, которые Н.В.Бугаев с педантичностью ученого червя записывал, классифицировал и обдумывал, а потом хватал эти преображенные истины и вновь бросался в бой, чтобы затем вновь и вновь преображать их. Сидя за столом в тиши кабинета не родишь идей, настолько кардинально отличающихся от всего, высказанного человечеством.

Так что мы должны благодарить его родителей, особенности его раннего детского окружения, трудности его юношеских лет за то, что они выковали столь необычный и яркий характер.
Вывод:

16. Особенности характера и личные качества Н.В.Бугаева, вероятно, сыграли очень важную роль в формировании его философского мировоззрения, в эволюции его философских взглядов и идей.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   34


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница