А. Е. Годин Развитие идей Московской философско-математической школы



страница12/34
Дата11.03.2018
Размер2.32 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   34
Последние дни
И я и отец расклеились: я – от своих опытов с па­мятью; он – от толканья экзаменов в двух отделеньях его факультета; экзамены у математиков – раз; у нас – два; там он казался таким молодым и здоровым, а дома – сипел, иссякал, задыхался, хватаясь за пульс; Кобылинский по­зднее рассказывал мне:

– «Забегаю, – тебя дома нет; Николай же Васильич, в халатике, жалуется: «Душит, вот!» – и бьет в грудь».


На следующий день отец объявил, что он едет со мной на Кавказ: полечить свое сердце; и кроме того: у него был участок земли вблизи Адлера; участок тогда – пустовал; четверть века назад раздавала казна почти даром участоч­ки профессорам; «тоже – собственность», – иронизировал годы отец; по проект черноморской дороги взбил цены на землю; отец торопился участок продать; сердце екнуло у меня; я понял намерение: чувствуя смерть, нас хотел обеспечить; и вот загорелся: скорей на Кавказ! Я был в ужасе: в эдаком-то состоянии? Доктор Попов, друг отца, покачал бородой: «Поезжай, брат, в деревню!» Прослу­шавши сердце отца, он – такой весельчак – мрачно крякнул; рукою – по воздуху: «Плохо!»

Услышав, что плохо, отец заспешил: все описывал го­ры, Душет, где родился; мне думалось: просится в смерть.

Мне – не жаловался, видя, как я измучен; и гнал все от книг:

– «Брось, брось, Боренька, шел бы к Владимировым!»

В эти дни говорил с сожалением:

– «Долго, голубчик мой, ждать окончания курса; да и – труден путь литератора: существовать на строку! Это, ясное дело, – разбитые нервы; Петр Дмитриевич Боборыкин талант потерял; стал журнал издавать; просадил двести тысяч, чужих; и выплачивал долг лет пятнадцать: романами; выплатил – ценой таланта; да-да-с! Что же это за путь? Притом, Боренька, – бегал в испуге глазами он, – твоя-то ведь литература для кучки; ну где ж тут прожить? Измотаешься! – Вдруг просияв: Облегченье мне знать, что естественный кончил ты; как-никак, а – диплом есть; в крайнем случае вывернешься!»

Вдруг забыв, что еще я студент, он к портному тащил, мне заказывать партикулярное платье: «И осенью-с – фрак: молодой человек – да-с – иметь должен – фрак-с, шапоклак-с!».

– «А зачем?»

– «Так-с! Все может случиться», – и глазки опять начинали испуганно бегать.

А мне сердце щемило: он хочет при жизни, пока деньги есть, обеспечить меня одеждой; не верит в «студента»; и знает, что смерть у него на носу.

Разговоры, поездки к портному и сбор – меж экзаме­нами; математики еще не кончили; да и дипломы еще не подписаны им; я в ожиданьи сидел вечера у Владимиро­вых; возник план: покататься на лодках в Царицыне; бы­ли: Владимиров, А.П.Печконский, Погожей, Чиликни, Иванов; катались блещущим днем по прудам; по развалинам лазали; тешились перегонками; но сердце екало: «А что с отцом?» Стало ясно: припадок, последний! Он – ждет там, а – я?

– «Да что с вами? Оставьте!» – бурчал мне Владими­ров; но я спешил и засветло все же вернулся; звонил с за­миранием сердца; отец отворил: «Что ж ты так мало гулял?»

Он шел в клуб.

На другой день, под вечер, ушел на последнее он засе­дание, где прозаседал часов пять; подписал нам дипломы; к вечернему чаю пришел Василий Васильич Владимиров; невзначай завернул Балтрушайтис; в двенадцать – зво­нок: отец – тихий, усталый, задумчиво-грустный; и в клуб не пошел, изменяя привычке; уселся в качалку в сторонке от чайного столика, тихо раскачивая головою одною ее, благосклонно прислушиваясь и не вмешиваясь; он смутил Балтрушайтиса, тоже – когда-то студента-естественника.

Гости к часу ушли; мы с отцом побеседовали; он про­должал тихо радоваться, просияв не без грусти и превоз­могая усталость; я поцеловал на прощанье его; он сидел в той же позе, в качалке, раскачивая подбородком ее; я в дверях на него обернулся; и – видел: тот же ласковый взгляд и кивок, – как прощальный, как благословляющий грустно, как бы говоривший: «Иди себе: путь жизни труден!»

Часов эдак в пять просыпаюсь; и не одеваясь – в сто­ловую, чтоб посмотреть на часы; возвращаясь к себе кори­дором, я видел в открытую дверь кусок комнаты; в нем фигурочка в белом халатике: сгорбленно ложкой в стакане помешивала: «Принимает лекарство!» Не раз я утрами от­ца наставал копошащимся: все не спалось.


…не стало его; а лежит, как живой! Засветилось лицо, как улыбкою сквозь кисею; продолжала по смерти свершать свою миссию светлая очень, шестидесятишести­летняя жизнь: утешитель в скорбях! Было строго и ра­достно, будто он мне говорил выраженьем: «А ты не тужи: надо радоваться!»
…встречание профессоров, из ко­торых иные мне совали два пальца и били глазами в лани­ты, как будто отца укокошил; меня оттесняли от гроба, как вора, забравшегося не в свой дом, а не того, кто из нашего дома мог этих невеж удалить.
Волновало: приедет ли мать? Телеграмма, что «еду», пришла; ее ж – не было.

Вынос: десятки венков, над седыми волосами, над кра­ем перил, как над бездною, – куча цветов золотого, откры­того гроба – с тем самым лицом. Мать? Не поспеет! Когда гроб выносили в подъезд, я увидел, как с плачем слезает под черными крепами мать с лихача, обнажившего голову; и – прямо в церковь.


Стоял вдалеке, в посторонних леваках, чтобы не видеть Лопатина, евшего гадко очками меня, и Церасского, бледно-зеленого, евшего тоже, когда поднялась над холмом треуголка дрожавшего всхлипом своим попечителя округа; и столь знакомое с детства лицо, желто-одутловатое, по­месь хунхуза с поэтом Некрасовым, хрипло сказало над­гробное слово.


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   34


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница