А. Е. Годин Развитие идей Московской философско-математической школы



страница11/34
Дата11.03.2018
Размер2.32 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   34
Семейная жизнь
Дед по матери, Дмитрий Егорович Егоров, переменил фамилию («Егоров» от «Егорович»), когда узнал, что его усыновивший «отец» (он был незаконнорожденный) – «отец» со стороны (он был богатый аристократ); дед разо­рвал все с отцом; и сам стал себя воспитывать; имея худо­жественные наклонности, он кончил театральное училище; одно время он пел в хоре Большого театра; но скоро, усту­пая совету хорошего знакомого, купца, стал помогать ему в его деле, бросил театр, занялся коммерцией; позднее имел и свое дело (меха); у него был достаток; был он че­ловек очень чистый и строгий, но – замкнутый; его друг – доктор Иноземцев; другой, хороший знакомый – доктор Белоголовый; с ними он затворялся у себя; бабуш­ка была ниже его и по уровню развития, и по интересам, ее девическая фамилия – Журавлева; где-то, через праба­бушку, она была в родстве с Ремизовыми, с Лямиными и с другими купеческими фамилиями; с А.М.Ремизовым (с писателем) я нахожусь в каком-то преотдаленнейшем свойстве через прабабушку; мать помнит хорошо свою прабабушку (мою прапрабабушку); она ходила в мехах и в кокошнике; умерла же ста четырех лет; няня матери двенадцатилетней девочкой пережила двенадцатый год; я ее помню хорошо; она являлась к нам из богадельни, и мне вырезывала ворон; в доме у дедушки почему-то часто бывал молодой студент, Федор Никифорович Плевако; с Плевако были знакомы родители; но традиции зна­комства шли через мать.

Дедушка Егоров имел уязвимую пяту: боготворил свою Звездочку (так звал мою мать); и разрешал ей все, что ей ни взбредет в голову; так стала пятилетняя Звездочка ти­раном в доме; дедушки боялся весь дом, а дедушка боялся Звездочки; так и произошло, что Звездочка, будучи в четвёртом классе гимназии, объявила, что из гимназии она выходит; дедушка не перечил: началась эпоха домашних учительниц, которые, разумеется, Звездочку ничему но научили, кроме музыки, которую она любила; наоборот: она их учила. Одна из воспитательниц стала позднее другом матери; она бывала у нас: Софья Георгиевна Надеждина, дочь Егора Ивановича Герцена, жившего слепцом на Сивцевом Вражке, впавшего в нищету, кото­рому помогали старики Танеевы: с Сивцева Вражка и приходила Софья Георгиевна к нам, оставаясь верной насиженному месту; по Сивцеву Вражку гуляли мы; здесь же жил Григорий Апетович Джаншиев, о котором ниже.

Дедушка умер сорока пяти – сорока шести лет; ба­бушка в год лишилась всего, отдав деньги в руки какому-то негодяю; наступила ужасная нищета; и одновремен­но – заболевание матери, полюбившей одного из Абрико­совых (сыновей фабриканта), которому родители запре­тили жениться на матери, как нищей (Абрикосовы – хо­рошие знакомые дедушки); мать ряд лет любила его; у нее было множество женихов, среди которых были и богачи; но она всем отказывала, к негодованию бабушки; и терпела нищету.

С отцом познакомилась она на предводительском балу; странно: отец в молодости, томясь тем или иным матема­тическим открытием, испытывал настоящие муки твор­чества; и, чтобы рассеяться и угомонить мысль, начинал бывать всюду; и – на балах; отец был поклонником жен­ской красоты; но чтил в красоте какие-то геометрические законы; когда ему указывали на хорошенькую, он подбе­гал к ней, тыкался носом в нее, подперев руками очки, и измерял соотношения: лба, носа, рта; на фигуру, на жест не обращал он никакого внимания; лишь на геометрию линий лица. Мать, по настоянию ее кузена, Лямина, была почти насильно свезена на бал, и произвела сильнейшее впечатление; открылась новая московская красавица; рой юношей, офицеров, старцев потянулся к ручке новоявлен­ной «знаменитости»; сам генерал-губернатор, князь Дол­горукий, попросил разрешения представиться; отец, уви­дав мать, увидел искомую им формулу соотношения пропорций: лба, носа, рта; и – тоже представился; из этого представления возникло знакомство: отец, попав в дом ма­тери, ахнул, увидев ужасный развал, нищету; и даже: опасности, грозящие «московской красавице»; он стал другом дома, опекуном, спасителем, сторожем; и – влюб­ленным; три раза делал он предложение; и – получал отказ:

Наконец мать согласилась; отец женился на пропорци­ях: лба, носа, рта; по-видимому, было нечто в пропорциях, потому что их отметил и Константин Маковский, знако­мый отца, изредка заезжавший к нам в бытность в Москве; он сам признавался, что взял голову юной матери образцом картины своей «Невеста на свадебном пире»; лицо мате­ри служило ему моделью для «невесты», а лицо сестры жены (кажется) Е.П.Лотковой (потом Салтановой) служило моделью для ревнивицы, стреляющей глазами в невесту; Леткова-Салтанова где-то часто встречалась с родителями; и ее с матерью сажали перед Тургеневым на интимном обеде в честь него, как декорум; в раннем детстве помню говор вокруг нее: «В Москве три всего московских красавицы: Баташова, Рутковская, Бугаева».

Я очень гордился «славой» матери; но я никогда в ней не видел так называемой красоты.

Мать вышла замуж за «уважение»; отец женился на «пропорциях»; но ни «уважаемых пропорций», ни «про­порционального уважения» не сложилось никак. Все было для меня непропорционально; и никаким уважением к бы­ту нашему не пылал я; «пропорции» – давили; а вместо уважения я испытывал страх.
Трудно найти двух людей, столь противоположных, как родители; физически крепкий, головою ясный отец и мать, страдающая истерией и болезнью чувствительных нервов, периодами вполне больная; доверчивый, как младенец, по­чтенный муж; и преисполненная мнительности, почти еще девочка; рационалист и нечто вовсе иррациональное; сила мысли и ураганы противоречивых чувств, поданных страннейшими выявлениями; безвольный в быте муж на­уки, бегущий из дома: в университет, в клуб; – и перепол­няющая весь дом собою, смехом, плачем, музыкой, ша­лостями и капризами мать; весьма некрасивый и «краса­вица»; почти старик и – почти ребенок, в первый год замужества играющий в куклы, потом переданные мне; су­щество, при всех спорах не способное обидеть и мухи, не стесняющее ничьей свободы в действительности; и – су­щество, непроизвольно, без вины даже, заставляющее всех в доме ходить на цыпочках, ангелоподобное и молчаливое там, где собираются профессорши и где отец свире­по стучит лезвием ножа в скатерть с «нет-с, я вам дока­жу»...; слышащий вместо Шумана шум; и – насквозь му­зыкальное существо; наполненный бытом университета, хо­тя давно этот быт переросший; и во многом еще не врос­шая в него никак: не умеющая врасти; во многом, – не принятая в него; поэтому, хотя и непокорная, но бояща­яся, что скажет... Марья Ивановна.

Что могло выйти из жизни этих существ, взаимно при­ковавших себя друг к другу и вынужденных друг друга перемогать в небольшой квартирочке на протяжении два­дцати трех лет? И что могло стать из их ребенка, вы­нужденного уже с четырех лет видеть происходившую драму: изо дня в день, из часа в час, – двадцать сознатель­ных лет жизни.

Я нес наимучительный крест ужаса этих жизней, пото­му что ощущал: я – ужас этих жизней; кабы не я, – они, конечно, разъехались бы; они признавали друг друга: отец берег мать, как сиделка при больной; мать ценила нравст­венную красоту отца; но и – только; для истеричек такое «цененье»— предлог для мученья: не более.

Скоро мать обрела себе подругу по балам, куда естест­венно выпорхнула из нашей квартиры; дом подруги и уво­зы ею матери на балы, в театры и т. д. вызывали изредка кроткие реплики отца:

– Они, Шурик мой, – лоботрясы.

Они – бальные танцоры и частью знакомые Е.И.Га­малей, тоже «красавицы», подруги матери; потом она ра­зошлась с мужем, переехала в Петербург, выйдя замуж за оперного певца, А.Я.Чернова; отсюда: знакомство матери с Фигнерами.

Но «лоботрясы», кавалеры матери, потрясали детское воображение: вдруг появится в нашей квартире лейб-гу­сар; и сразит: ментиком, саблей, султаном, гродненский гусар, Сорохтин, брат Е.И.Гамалей, меня восхищал; но тут поднимался отец и гусаров вышучивал.

Помнятся еще имена молодых людей, с которыми мать часто встречалась у Гамалеев или чрез Гамалеев: графы Ланские, князь Трубецкой (предводитель дворянства), Похвистовы, Кристи, капитан Банецкий, братья Хвостовы (в их числе – будущий недоброй памяти черносотенник).

«Котик», по представлению матери, должен был стать, как эти «очаровательные» молодые люди, а в нем уже на­метился «второй математик»; и – поднимались бури.

– Уеду и увезу Кота! – восклицала мать.

– Никогда-с! – восклицал отец.

И – бой гладиатора с львицей: опять и опять разго­рался; а я – опять и опять ждал: светопреставления.


Любовь матери была сильна, ревнива, жестока; она владела мной, своим «Котенком», своим зверенышем.

– Мой Кот, – так называла меня, – и что захочу, то с ним сделаю! Не хочу, чтобы вырос вторым математиком он; а уж растет лоб: лобан!


Любовь родителей рано разрезала на две части.

– Что есть, Боренька, нумерация? – спрашивал отец, когда было мне пять лет. – Как же, голубчик мой, опять не знаешь: ужасно-с.

– А как знать? Не смею знать.

– Если выучишь, – помни: не сын мне!

Так угрожала мать; и эти угрозы реализовались тотчас же сценой с отцом, если он был тут; и гонениями ужасаю­щей силы на меня с момента выхода отца; а он – всегда уходил; и дома был гостем; все прочее время – заседал вне дома иль вычислял в кабинете.
Описывая страдания, наносимые мне матерью, я был бы безжалостным сыном, если бы не оговорил: болезнь чувствительных нервов приросла к ней, как шкура Несса к умирающему Гераклу; она испытывала невероятные страдания; ее «жестокость» – корчи мук; в минуту, когда с нее снималась эта к ней прирастающая шкура, она меня­лась; в корне она была – прекрасным, чистым, честным, благородным человеком; потом видел я ее в процессе медленного выздоровления и высвобождения из-под ига не­счастного недуга; и я с восхищением и с любовью на нее смотрел.

Она была в описываемый период вполне беспомощна; беспомощность – и болезнь, и условия воспитания.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   34


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница