3 Глава I. Литературная антиутопия как жанр



страница6/9
Дата09.01.2018
Размер0.71 Mb.
ТипЛитература
1   2   3   4   5   6   7   8   9
2.2. Нравственный выбор интеллигенции в антиутопии

В. Маканина «Лаз»
Владимир Маканин (р.1937) признан одним из лидеров современной русской литературы (В качестве иллюстрации приведём мнение известного канадского слависта Нормана Н. Шнейдмана: «Сегодня Маканин – один из немногих русских писателей, кому удалось за пределами брежневской эры сохранить уровень художественности своей прозы. Путём создания экзистенциального мифа Маканин в своих недавних произведениях сформулировал новую концепцию реальности, причём не застывшую, а подвижную и текучую. Он создаёт сюжеты, впечатляющие своей философской значительностью, которые обновляют без тривиализации обсуждаемые им темы» [30, 626]). В прозе Маканина можно видеть поиск онтологических, эсхатологических и экзистенциальных проблем современного общества и человека. Причём приверженности к какой-то одной идее у него нет. В тексте герменевтически прочитывается и язычество, и атеизм, и ересь, и поиск веры [69, 20].

К.О. Шилина говорит о трёх периодах творчества В. Маканина: первый период охватывает временной отрезок с начала 1970-х до конца 1980-х гг. Второй с 1990 г. – по 1997г. В качестве третьего периода выделяется 1998 год, когда вышел романа «Андеграунд, или Герой нашего времени» [68, 8]. Повесть «Лаз» была написана в 1991 году – второй период маканинского творчества, герой которого максимально отвлечен, не обладает индивидуальной биографией, сюжет же «бессобытиен и крайне умозрителен» [68, 9].

В момент появления «Лаз» был прочитан как одна из социальных антиутопий и рассматривался в ряду таких произведений, как «Невозвращенец» Александра Кабакова, «Записки экстремиста (Строительство метро в нашем городе)» Анатолия Курчаткина, «Не успеть» Вячеслава Рыбакова. Однако такой подход заслонил двуплановость повести, в которой поверх социального гротеска о возможных последствиях экономической разрухи и политической нестабильности развивается сугубо философский сюжет [30, 247].

Лаз, соединяющий верхний мир социального хаоса и разорения с подземным городом, где можно добыть все необходимое для существования, где идет спокойная и безопасная жизнь, – это тот же маканинский туннель. Однако Виктор Ключарев (постоянный маканинский персонаж – «средний интеллигент», «частный человек») спускается в лаз не только и даже не столько за предметами первой необходимости, сколько за высокими словами, за интеллигентскими разговорами и спорами, без которых ему не жить. Высокие слова оказались в самом низу – казалось бы, мир перевернулся! [30, 247]

В повести даны два среза жизни, два мира. Они названы «верх» и «низ». Сообщение между ними, используемое Ключаревым, живущем наверху», – узкий лаз, который он преодолевает, обдирая о камни бока, уподобляясь червю, и который заканчивается вполне реальной лестницей. Ведущей в погребок (там пьют, едят, спорят, веселятся). Если «наверху» – мрак, насилие, торжество страха, то «внизу» – свет, разнообразные разговоры, люди в постоянном общении друг с другом, никто не боится быть убитым.

Противопоставление «верха» и «низа» толкуется некоторыми критиками например, так: метрополия и эмиграция, добро и зло, внутренний и внешний мир интеллигенции. Некоторые даже узнают некий московский ресторанчик в изображенном Маканиным. Вполне возможно, что ресторанчик именно тот, в котором бывал и критик, что какие-то впечатления эмигрантской жизни легко узнаваемы, но повесть несводима к тому материалу, который послужил писателю лишь жизненной конкретикой для обобщения. Речь в «Лазе» не идет о противопоставлении добра и зла, хотя бы потому, что жизнь «низа» мы никак не можем признать воплощением добра. Благозвучия возможно, но не добра. Мысль о сопоставлении внутреннего и внешнего мира интеллигенции кажется наиболее близкой истине, он и она не передает всей многозначности сопоставления.

При первом чтении кажется, что «верх» и «низ» существуют в двух временных и социальных измерениях, но, вероятнее, это две стороны нашего сегодня. Разделение миров в повести художественная гипотеза; в действительности же здесь, диалектическое единство. Ключарев, находясь «внизу», несмотря на некоторую казенность, искусственность отношения к себе, чувствует справедливость утверждения: «Мы ведь в одной стране, но, спеленутые жизнью, мы от той половины оторваны» [33, 531].

Что же происходит «внизу», где свет? Да ничего не происходит! Люди лишь разговаривают, хорошо, горячо говорят высокие слова. О жизни «верха» они хотят получать информацию, но Ключарева не покидает чувство, что она им не очень-то нужна; они зачастую не знают о чем спорить, в их страдание и сочувствие не верится. И даже страшный вопрос, не валяются ли на улицах убитые, – от неумения задать иной, предложит действенную помощь. Но Маканин не рисует жизнь «низа» враждебной жизни «верха». Более того, Ключареву она необходима; он неотделим от нее точно так же, как неотделим от своих темных улиц, редких встреч с прячущимися в страхе знакомыми, окольных и длительных путешествий по опустевшему городу, рытья пещеры… Его пугает возможность сужения лаза, могущего лишить его общения «внизу». И хотя не со всем он согласен, хотя не вступает в споры, ему дорога возможность следить за движением мыслей и слов, проглоченных «наверху» пугающим мраком пустыни. О том и речь, что интеллигентному человеку, даже если он чувствует слабость найденного слова, совершенно необходим процесс осмысления жизни, спор с самим собой и другими, что единственно утверждает его как homo sapiens.

На поверхности земли существует угрюмый, погруженный в темноту город, жизнь которого разлажена на всех уровнях. Автор конструирует фантастическую ситуацию полного разрушения, вымирания города: нет света, плохо работает связь, на улицах нет «ни людей, ни движущихся машин», но ощущение такое, что «вот-вот раздастся свист и хлынут толпой некие люди, а с ними убийства, грабежи, попрание слабых... Люди теснимы, и они же – теснят. Стычки поминутны, но все их стычки уступают перед главным: перед некой их усредненностью» [33, 528]. Мрачный бал в этом гибельном мире правит страшная толпа – средоточие зла, не имеющего никаких определенных (классовых, социальных и пр.) признаков. Это сборище никем не управляется, ни к чему не стремится, его безудержное, слепое движение бессмысленно и опустошительно для наземного существования маленького человека, не примкнувшего к толпе, да и для самой одичавшей, бесплодной земли («этот звук ни с чем не сравним... Звук особый. Звуки ударные и звуки врастяг, сливающиеся в единый скрежет и шорох, вполне узнаваемый всяким человеческим ухом издалека: толпа» [33, 565]).

Несмотря на то что жизнь внизу спокойна и благополучна, а наверху опасна и хаотична, именно «верхний» мир ассоциируется с жизнью, а подземный город осознается как царство теней. Дело, по-видимому, в том, что внизу все одномоментно и слишком легко – даже смерть здесь остается фактически незаметной, бесследной. Это другой город, где всё залито светом, где умные люди и высокие слова, машины и продукты, но (типично маканинский символ!) мало кислорода. Позднее этот символ развернется в картину-сцену, где слушающие стихи люди не заметят смерть человека («Слушая стихи, человек закашлялся и согнулся... и падает, откинув голову. Молодой. Говорят, смерть здесь легка. Некоторые оглянулись. Но в общей увлечённости мало кто заметил» [33, 580]), где политиканствуют и болтают. Между этими двумя мирами – лаз, туннель. И Ключареву, этому постоянному герою Маканина, подобно герою «Божественной комедии» Данте, приходится путешествовать из одного света в другой [53, 243].Зато наверху все предельно сложно, каждый элементарный шаг опасен, а смерть человека порождает множество смертных испытаний (и потому совсем не бесследна) для близких людей.

Что же изменилось в структуре бытия? Отчего так круто сдвинулась вся система координат? Ответ очевиден: исчезла «самотечность» жизни, чего-чего, а инерции обыденности в "верхнем" мире не осталось и в помине, все непредсказуемо и требует постоянного напряжения. «Самотечность» рухнула, а точнее, ушла в подземную сытую повседневность, и не сдерживаемый ничем «рой» бессознательного вышел на поверхность [30, 249]. И теперь реальное, наземное, течение жизни целиком определяется инстинктами, материализованными архетипами коллективного-бессознательного (толпы). Бессознательное, вышедшее на поверхность, оказывается еще более беспощадным к индивидуальному, чем «самотечность». Материализация архетипов порождает кафкианские сюжеты, вроде тех, что были рассказаны Маканиным в рассказах из цикла «Сюр в пролетарском районе», – огромная мозолистая рука (рука судьбы!) преследует несчастного слесаря и в конце концов выдавливает его «содержание» не в переносном, а в самом буквальном, натуралистическом, смысле; патологические убийцы-некрофилы буднично выполняют политические задания и т. п. [30, 249].

Ясно, что в этой модели существования маканинскому человеку, Ключареву, деваться некуда: «сделаться меньше и незаметней» не получается даже случайный шофер узнает в Ключареве и его товарищах интеллигентов (интеллектуалов, своими «туннелями» подточившими «самотечность»), которые «были и есть виноваты». Даже надежда на свой персональный «микролаз» проваливается – пещеру, где можно спрятаться с семьей, разрушит толпа: «пещеру обнаружили и обвалили, быть может, просто назло копавшему» [33, 589]. Но показательно, что герой повести в конечном счете выходит из лаза в ту страшную реальность, в которой ему нет места. Он не может покинуть наземный мир, потому что здесь у него остается беззащитный ребенок с замедленным психическим развитием, неуклюжий «дурачок», который не сможет пролезть в туннель.

Как и прежние герои Маканина, Ключарев из «Лаза» разрывается между двумя мирами – только теперь, когда оппозиция бессознательного и рационального («высокие слова») перевернута, оказывается, что свобода, которую Ключарев мог бы обрести, уйдя в подземный город, скучна и не имеет ценности, потому что предполагает свободу от ответственности – за ребенка, жену, случайную женщину на улице, за умершего друга. В подземном мире свободы и высоких слов от Ключарева ничего не зависит, и потому этот мир подчинен «самотечности». В наземном мире от него, Ключарева, зависит его собственное выживание и жизни близких людей.

«Лаз» – одно из лучших произведений Маканина. В нём попытка увидеть трагические тенденции настоящего через воображаемую модель будущего. Зло и разрушительные силы в микрообразе «Лаза» не персонифицированы (как у А.Кабакова в «Невозвращенце»), что уместно, так как нравственный и духовный вакуум может облечься в любые формы. Традиционная вертикальная композиция («земля» – «небо») здесь преобразована: «земля» – «подземелье» [42, 6]. Именно в подземелье оказываются земные блага и порядок, здесь интеллигенты рассуждают о современном обществе, о литературе. «Перевёрнутость» картины реальна и страшна у Маканина, тем более что уже сейчас жизнь многих строится как выживание, а глоток духовности всё больше перекрывается агрессивной к человеку действительностью. Писатель добивается поразительного сопереживания читателя, замедляя художественное время и насыщая мучительными подробностями путь Ключарева вниз и вверх. Путь в лаз для него – путь к духовной связи с людьми, к общению, к слову – без этого нет человеческой жизни.

Маканин показывает «антиутопический мир», используя разнообразные приёмы. Совершенно особая атмосфера создана с помощью страха (основа псевдокарнавала, см. Главу I), пронизывающего всё произведение. Это тотальный страх, он вошёл в быт. Служитель Клио украл из музея гражданской войны пулемёт и ночью проверил его пригодность. Многие жители «верхнего» мира прячутся за плотно зашторенными окнами («забаррикадировались, а чтобы их не выдал свет в окнах, сделали самые плотные шторы. Шторы - наши запоры. Нас нет. Нас никого нет. Нас совсем нет» [33, 542]), одинокие прохожие, встретившись на пустынной улице, боятся друг друга и «шмыгают куда-то за угол» [33, 542]. Беременной Оле Павловой страшно, что «студенты станут вдруг делать на нём (Павлове – О.И.), мёртвом, свой тренаж, опыты, как на всяком невостребованном покойнике» [33, 543]. Городской автобус прибавляет скорость на остановке и мчит мимо «троих мужчин, размахивавших руками и показавшихся водителю агрессивными» [33, 548]. Жена Чурсина боится отпускать своего мужа, «ей и двум подрастающим дочерям без него не жить» [33, 552]. Надвигающаяся ночь несёт «некий общий страх» [33, 554]: и для Ключарева, и для ночного вора, и для молодой женщины, за которую вступается Ключарев. На самом деле, все они боятся толпы, того, что «люди вдруг набегут. Набегут и затопчут» [33, 556].

Один из жителей подземелья замечает, что «то и пугает, что мы общи и повязаны общностью – стрясись голод, уличные беспорядки, погромы и убийства прямо на улице, толпа обезумеет вся целиком. Это охватит всех нас...» [33, 576]. Достигает предела ужас перед жизнью. Маканин рассказывает о старичке, который выстроил бункер, побаиваясь атомной войны. Писатель замечает: «…нашел чего побаиваться!» [33, 550]. Горькая ирония оправдана, так как мгновенная смерть куда легче длительной муки умирания в страхе. Маканин не верит в возможность спасения в одиночку от пугающей жизни. Все попытки спрятаться выглядят наивными, нереальными.

Страшен и сон героя: «Лаза нет. Оставшаяся дыра ничтожна» [33, 590], он кричит в затягивающийся лаз, чтобы прислали батарейки для фонарика, а вместо них вытянул палки для слепых. В этой символике – сомнение в способности людей обрести зрение, почти приговор. Но есть дети, о которых заботится Ключарев, есть он сам. В финале повести замерзающему герою является некто, очень похожий на Христа, кто помогает ему дойти до дома и говорит пророческие слова: «Ещё не ночь» [53, 244].

Герой рассказа стойко несёт бремя ответственности за близких людей. Пространство земной (надземной) жизни стало кошмаром, человеческая жизнь обесценилась – установился тот «ад», который ждёт человека, мир... если насилие, разбой станет нормой, а «лаз духовности» сузится и исчезнет [33, 6]. Под землёй же в «зале отношения к будущему» происходит опрос: «Опрос до чрезвычайности прост. Если ты веришь в будущее своих полутёмных улиц, ты берёшь в учётном оконце билет и уносишь с собой. Если не веришь – билет возвращаешь. (Это очень зримо. Возвращённый билет бросают прямо на пол.)... растёт холм возвращённых билетов. Холм уже высок.» [33, 585]. Решая проблему разговорами, политики «низа» рассуждают о том, что нужен новый кумир, «человек, но не кичащийся умом, нравящийся толпе, желательно добрый» [33, 584]. «Мы бы его подняли на щит. Мы бы придали и ума его недомолвкам. Мы бы раздули. Вознесли!» Подбирая типаж, они прогоняют перед глазами быстро сменяющуюся картотеку знаменитостей прошлого: Никон, Старик Леонардо, Пушкин, Жуков, Чаплин. Один из мужчин предлагает того, кого бы люди сейчас откровенно не любили и, «не любя, они бы день за днём на нелюбимой физиономии отыгрывались» [33, 584]. Этим Маканин проявляет в своей повести ещё одну характерную черту жанра антиутопии – «венчание короля» как карнавальный элемент.

Ключарев, как и типичный герой антиутопий, непременно ощущает себя в сложнейшем, иронико-трагическом взаимодействии с установленным ритуализованным общественным порядком. Однако пресловутый коллективизм в повести разрушается, как разрушается, теряя абонемент за абонементом, телефонная сеть в верхнем городе. Это, кстати, означает не потерю связей между людьми, а изменение их в чем-то, очищение. Отсеялись через лаз одиночки (и опять слиплись в рой) – Ключарев остался. Пронеслась по площади, все увлекая за собой, толпа, наэлектризованная первобытными инстинктами, – Ключарев остался. Он из тех людей, которые устраивают «какую-то пусть еще не свободную, но все же у каждого по-своему несвободную, отдельно несвободную жизнь» [1, 113]. Его личная, интимная жизнь весьма часто оказывается чуть ли не единственным способом проявить свое «я». Отсюда – элементы эротики, присущие многим антиутопиям.

Герой живёт по законам аттракциона. Для обитателей подземной страны вся жизнь на поверхности выглядит аттракционом («Ишь ты!.. Неужели и кирки нет, и как вы, нищие, там живёте?» [33, 536]. «Но электричество есть?.. Не ходите же вы там в полной тьме?» [33, 575]), что ещё раз говорит нам о принадлежности повести жанру антиутопии.

Вспоминая работу Б. Ланина (Глава I), обратимся к описанию статичного – того, что антиутопия заимствует у утопии. «Опустевший город, ни людей, ни движущихся машин (есть отдельно мёртво стоящие машины на обочинах, но они ещё более подчёркивают общую статичность)» [33, 528], запертые магазины, пустые квартиры и автобусы. Когда-то живой город мёртв, в нём нет ни движения, ни действия, ни жизни. Даже асфальтовый пятачок на удивление чист: «Поскольку из еды остались одни консервы да крупы, собачники вывезли своих собак и, как говорят, отпустили всех за городом: мол, живите как сможете» [33, 547].

Присущие антиутопии элементы фантастики используются Маканиным при описании двери инженера Павлова: «вязь металлических полосок, и на них, как точки, пропускающие отверстия – своеобразные поры двери, которые выделяют из себя маленькие дозы смерти... Дверь... дышит смертью, ибо сзади, за дверью, находится небольшая, но опять же достаточно рентгеновская «пушка»» [33, 561]. Поры и крупная надпись над дверью («За дверью «пушка», две секунды возле двери – 2000 рентген, четыре секунды – 4000 рентген» [33, 561]) для людей толпы. Инженер Павлов полагал, что надпись поймётся понятно и свежо теми людьми, кто вздумает выламывать дверь, однако, закончить устройство не успел. Фантастической кажется нам громадная толпа, олицетворяемая Маканиным: «толпа желала поворачивать», она сдавливает и стискивает всех, кто не смог от неё укрыться. Из мира фантастики, наконец, сама жизнь «подземелья» как некая цивилизация.

Говоря об ограниченности пространства антиутопии и трансформации временных структур, следует помнить, что пространственные модели данного жанра могут иметь в своей основе архетипический конфликт верха и низа, в нашем случае – город наземный и подземный. Преобладающий вектор исследования мира Маканиным – движение назад, вглубь, погружение в земную толщу, в «слоистую» глубину времени, в архаические глубины подсознательного [34, 14]. Автор «ввинчивает» Ключарева в узкое отверстие лаза. Все эти реальные и ирреальные попытки разомкнуть ограниченное бытие личности в вечность связаны с поисками человека собственного места в переходном времени-пространстве, между «всегда» и «сейчас», вечностью и сиюминутностью, оборачиваются духовным «застреванием» во времени, блужданием в лабиринте, иначе – не только единым сюжетом, но единым стилем маканинской прозы, фабульно подкрепляемым «уходами» и «возвращениями» героев [34, 14]. И.Соловьева называет его «законом возвратов – колебаний», И. Роднянская – «синдромом навязчивых состояний» [Роднянская, 209], Т. Маркова этот стилевой закон определяет «законом спирали» [34, 15], с ее многовариантным, но повторяющимся движением вверх – вниз.

Владимир Маканин метафорой исторических катаклизмов видит мрачный город на грани коллапса породившей его цивилизации – со светлым подпольем, куда через лаз может опуститься человек. Писатель предпочел пространственную метафору лаза любой временной метафоре. Лаз – это граница между верхом и низом (в данном случае оценочно парадоксально меняющиеся местами: верх темен, опасен, покинут; низ обитаем, дружелюбен и светел), между светом и тьмой, ненавистью и дружбой; но «Маканин, переосмыслив стереотип верха и низа, усложняет свою метафору: в светлом и дружелюбном подполье совершенно нечем дышать, там не хватает воздуха, с избытком имеющегося наверху, где невозможно жить из-за остановки всех жизнеобеспечивающих систем» [17, 44]. В «Лазе» есть множество подробностей реальной жизни, соединенных со страхами на исторической грани 90-х, конкретных деталей облома времени, но эти детали собраны в причудливо сюрреалистическую картину. У Маканина метафора есть первое условие сюжета. К маканинской метафоре критики прилагали разные «отмычки», дешифруя ее как отношение эмиграции/метрополии, андеграунда/официоза, прошлого/будущего. Все эти расшифровки приложимы к «Лазу», но отнюдь не исчерпывают его. Факты истории и культуры, если они инкрустируются в прозу данного типа, намеренно «сдвигаются» – чтобы остранить не только их восприятие, но и саму историю.

В такой прозе строгий критик обнаружит сколько угодно невероятного, отличаемого и отмечаемого оппонентами. Но это несообразное отличается и отмечается так легко, что очевидна авторская провокация. Хотя, думается, Маканин в последний момент, во-первых, несколько подпортил свою сюрреалистическую метафору дополнением в виде аллегории – о клюках для слепых, выбрасываемых «подпольем» на поверхность; а во-вторых испугался собственной смелости и добавил еще искусственно реалистический финал, –сон, мотивирующий абсурд и несообразность.

Маканинский герой убеждается в том, что только ответственность (тягостная, мучительная, безысходная) наполняет жизнь смыслом. Именно это строительство индивидуального смысла из «кирпичиков» ответственности за ребенка, жену, любимых людей выходит на первый план, когда рушатся прежние основы социального порядка, когда так долго задавливаемое «самотечностью» бессознательное взрывается, подобно вулкану, выплескивая горящую лаву, сметающую все на своем пути – и «частного человека» в первую очередь. В сущности, повесть Маканина оказывается метафорой не только социальных процессов начала 1990-х годов, но и всего XX века – века исторических катастроф, рожденных «восстанием масс», восстанием бессознательных начал, архаики, дикости, хаоса. Маканинское видение современного мира не приукрашено, оно достаточно точно характеризует наши нынешние умонастроения, господствующее чувство катастрофичности в переживании жесткого времени.

Писатель не дает социальных и политических рецептов для переустройства жизни, – это дело историков, экономистов, словом, специалистов, – но он как художник старается обрести нравственную устойчивость, надежду, увидеть свет на темных улицах нашего пугающего бытия. Писатель стремится подтолкнуть нас к многозначному пониманию обобщений-символов (лаз, верх, низ и т.д.), не идет путем прямых публицистических высказываний, приглашает к расширительному толкованию художественных структур, деталей, образов. Манера разговора Маканина с читателем своеобразна, но, несомненно, положительно следует оценить углубленность художника в решение вечных вопросов на конкретной и очень неустойчивой почве нашей современности.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница