1. Законы поведения общества? А. Если бога нет?



страница33/34
Дата30.07.2018
Размер1.12 Mb.
ТипЗакон
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   34
10. Кого же тогда любить?
Плюс к тому, уникальных вещей развелось слишком много - или наше знание об их количестве качественно возросло.
Становится бессмысленным преследовать уникальность, зная, что она не уникальна как таковая.
Какой смысл творить античную вазу, зная, что твой уникальный творческий порыв дуплицируется кем-то на другом полушарии, в другой, неожиданной культуре?
Какой смысл в желании быть уникальным изгоем, работающим на века, если вся сиюминутная слава достанется тем, кто хорошо знает рынок и манипулирует им, производя продукт массового назначения, а вековечной славы нет, ибо слишком много славных вековечно?
Что красивее - золотой ночной горшок испанской королевы 15-го века, или чистый функциональный туалет каждого Макдоналдса?
Стоит ли ценить вещи, если они взаимозаменяемы?
И завтра будут другие вещи?

Стоит ли быть художником, если есть фотопленка Кодак и аппарат Никон, комбинация которых, если ты не совсем идиот, делает тебя фотографом, близким к гениальности?


Имеет ли смысл твоя жизнь, если ее уникальность пропадает в статистике шести миллиардов других жизней?
Где провести грань, как построить мир свой, что предпочесть?
Остаться ли в плену мелкобуржуазных, парадоксальных своей героической недалекостью предубеждений, таких, как необходимость посадить дерево и построить свой дом, или смело, с открытым забралом, ринуться в этот мир без границ и указателей?
Т.е. со слишком многими границами и указателями - в итоге чего они обесцениваются, их функции пропадают, и человек оказывается без границ и указателей, если только не настолько глуп, чтобы следовать тем, что попадаются на пути - ибо тогда он поступает по указке кого-то неизвестного, а не по своему выбору.
Не случайно все классически постмодернистические философии глубоко ущербны.
Но они ущербны критически, в отличие от непостмодернистских философий, которые ущербны некритически.
Постмодернизмы знают, что они ущербны.
Они и не претендуют на иное.
Иногда они ищут новые формы (как, скажем, латинскую графику вместо кириллицы для написания имейлов на русском).
Иногда, из-за жизненых обстоятельств, они принимают старые формы, как, например, статья для журнала, заранее зная, что эти формы неадекватны.
Постмодернизм - это не только то, что продуцируется на протяжении последних тридцати лет в ряду с непостмодернизмом.
Постмодернизм - это также то, что не считает себя постмодернизмом, но продуцируется в век постмодернизма.
И наконец, это то, что продуцировалось в любую другую эпоху - если только прошлые авторы обладали этим специфическим постмодернистским взглядом, или если хотя бы тот, кто воспринимает этот продукт, обладает таковым.
Это переоценка ценностей с полной памятью обо всех прошлых переоценках.
Невозможность предпочесть один строй другому.
Невозможность наказать преступника, ибо тот, кто совершал преступление, и тот, кто наказывается, разные психические личности, и ни один способ наказания не соответствует преступлению, как таковому ( т.е. око за око не работает, ибо нет других подобных очей).
Невозможность иметь принципы - и даже придерживаться принципа беспринципности.
Невозможность и неизбежность обобщений (см. данный текст).
Невозможность избежать фраз типа "я никогда не говорю никогда" - утверждение права на самопротиворечие, неизбежность этого, и безысходность этого.
Невозможность избежать основного противоречия познания - континуальности мира, подвластного нам исключительно в своей дискретности.
И худшим примером решения этой проблемы является допущение, что отдельные имена соответствуют отдельным вещам.
Постмодернизм - это непризнание авторитетов и иерархий.
Когда-то Пиаже индоктринировал в человеке мысль, что самое главное революционное развитие личности происходит до трех лет, потом до шести, а все остальное - уже несравнимое с этим важным этапом мелкое накопительство.
Постмодеррнист же усомнился в этой истине познания, эмпирически выработанной посредством экспериментов над детьми в течение долгих лет: почему, скажет он, различать круг от квадрата более важный навык, чем различать по запаху замужнюю женщину от незамужней?
Постмодернизм - это невозможность цитировать, потому что текст един, и нельзя его расчленять, а также потому, что цитации и ссылки нужны, чтобы собственный голос человека был оправдан его отсылкой к другим - прошлым, умершим, уважаемым - а для постмодернизма то, что умерло, или то, что старее, не может быть более уважаемо только из-за того, что мертво, или старо.
Для постмоденизма «ты» или «он» не может быть более уважаем, чем я.
И наоборот.
Постмодернист не скромен и покорен судьбе, как истинный христианин, и не демоничен, как Ницше.
Не традиционен, как либерал, и не богемен, как радикал.
...Это невозможность предпочесть одно другому, и поэтому невозможность начать, а уж если начал, то остановиться.
Один из его лозунгов - все одновременно случайно, и все это же одновременно закономерно.
Непостмодернисты настаивают на дисциплине, жанре, иерархии, гармонии, системе ценностей, системе предпочтений.
Постмодернистский же текст может быть или таковым в узком смысле - текст, который не признает авторитетов, жанра, дисциплины, и т.д.
Или же в широком смысле: когда постмодернист встречает скучный сугубо жанровый текст, он (или она - постмодернистка) ставит этот текст в контекст других скучных жанровых текстов - и таким образом достигает оргазма, разнообразия и свободы.
Пестрота впечатлений и отсутствие традиционных критериев, чтобы предпочесть одни другим, вот что отличает постмодерниста от непостмодерниста.
Это, как сателлитовое телевидение, состоящее из сотни каналов со скучнейшими передачами: только быстро переключая с канала на канал, может человек добиться хотя бы неожиданного разнообразия картинок, мелькающих одна за другой.
Один ответ, который постмодернисты дают тем, кто хочет познать будущее, это простая констатация, что мы уже в нем живем.
Вы хотите знать, каким будет будущее? - так вот же оно, оглянитесь вокруг!
Ничего качественно нового не случилось, и ничего не ожидается.
Нет еще чуда, краше которого человек не смог бы вообразить сам, своим внутренним взором.
Сама концепция линейного времени, в такой интерпретации, удел модернизма.
Это модернизм мог задаваться вопросом, каким будет будущее, ибо оно только предстояло.
Для постмодерниста такого вопроса быть не может, ибо он уже в нем.
Для постмодерниста более актуальный вопрос - как сориентироваться в прошлом?
Было ли оно?
И каким оно было?
Как герой Маркеса, который проснулся на утро после геноцида и пытается рассказать, что геноцид был, но никто ему не верит - постмодернист должен найти способ совместить свое знание, что геноцид был, с ситуацией, что ни для кого больше его вообще практически не было.
Он одновременно и герой Маркеса, и читатель его. (14)
Постмодернисту претит парадигма тупого талдычества - фанатического бесконечного утверждения, что геноцид был, был, был, с надеждой перекричать другой мир, который говорит, что его не было, что это был не он, что он был, но не тебя убивали, а ты убивал.
Постмодернист хочет понять даже турка, потому что он знает, что турок - это неизбежность, это жизнь, это реальность, это жанр, а он сам - это исключение, это ненормальность, это эфемерность, это отсутствие внешней формы.
Есть люди и культуры, которые неизбежно постмодернистичны.
Так, хотя сама концепция пришла с Запада, она там не превалирует, это просто еще одна парадигма наряду с другими.
На Западе все парадигмы остались жить, занафталиненные, но душок смерти не почувствовать, если не быть настороже, так как эти мумии внешне живут и функционируют как живые.
Это взаимососедство парадигм - типичная характеристика постмодернизма, конечно же, но постмодернизма в широком смысле, а не в узком. (15)
В одной блестящей статье в «Независимой газете» один постсоветский постмодернист года два назад написал, что постмодернизм - это демократия.
Он был не прав. Демократия - это необходимый атрибут постмодернизма, но не он сам.
Он сам - это наличие демократии вместе с тоталитаризмом и невозможность предпочесть одно другому.
Чистая рабовладельческая демократия так же скучна и антична, как модернизм.
Так же и старый добрый оруэлловский тоталитаризм.
Проблема в наличии обоих и невозможность выбрать, предпочесть.
Вот где начинается постмодернизм.
Клубника с шести утра, но невкусная.
Но - свежая.
Но - искусственная.
Но - без очереди.
Но - дорогая.
Но - бери не хочу.
Постмодернизм - это Жванецкий.
Буриданов осел.
Маленький Мгер, не могущий ступить, ибо ноги утопают в культуре земли (потенциально - Мгер, но - заранее - маленький).
Постсоветские общества, по самому факту того, что они постсоветские, намного более постмодернистичны, чем Запад.
Постсоветские газеты намного более постмодернистичны, чем западные.
Постсоветская культура - это и есть постмодернизм в чистом виде.
Ну, а тем более постсоветская Армения - квинтэссенция постмодернизма.
Мы уже - наше собственное будущее.
Это и есть то, что нас ожидало.
Вопрос снят.
Либеральный индивидуализм утверждает, что каждый за себя, и тем самым снимает необходимость защищать Арцах и заботиться о нем.
Национал - социалистический тоталитаризм утверждает, что смысл жизни нации исчезнет, если Арцах не защитить.
Постмодернизм - это наличие обеих крайностей и невозможность предпочесть одну другой, или найти другую значимую позицию.
Либеральный индивидуализм говорит : "Все—мне, и ничего—другим".
Национал-социализм говорит : "Все—нации, или ничего—мне".
Постмодернизм говорит : "Одновременно все и ничего, а не все или ничего".
Эта одновременность старых добрых первых двух членов диалектической триады не дает возможности сделать осмысленный выбор снятого третьего в соответствии с законами классической диалектики - вдоль линии времени.
Будущее отрицается как понятие.
Армянский постмодернизм - это наличие президента, которого никто не выбирал, но никому не охота свергать.
Как в анекдоте - неуловимый Джо, так как никому неохота ловить.
Не зря постмодернизм ассоциируется с игрой, смехом, юмором, иронией, когда любой текст никогда не равен самому себе, не страдает звериной серьезностью, а если наивно страдает, то будет деконструирован иронией постмодернизма.
Деконструкция - основной метод быть постмодернистичным в отсутствие будущего.
В отсутствие будущего единственное поведение, которое имеет смысл, это деконструировать (16) любые тексты, которые со звериной серьезностью претендуют на то, что они продвигают к тому или иному варианту будущего.
Деконструктивизм постмодернизма отличается от позитивистского деконструктивизма, марксизма и критической теории - эти стараются в первую очередь обнажить противоречия в тексте, отражающие "классовую ангажированность" автора.
Ео мелкий расчет послужить своим интересам, понравиться, выдвинуться, приспособить мир к своим представлениям, и себя к миру.
Постмодернизм же, деконструируя, не преследует этой цели: он, разве что, обнажает провал автора в его этой мелкой попытке, нежели его дьявольскую хитрость.
Методологическую невозможность обмана, также как необмана, нежели обман.
Классическая деконструкция также направлена на разоблачение штампов.
Критика массовой подделки, претендующей на роль искусства - это удел классического деконструктивизма.
Постмодернистический же деконструктивизм использует штампы.
Вживает их в души, как электронно - пластиковый протез-мышцу - в сердце.
Гипнотизирует ими.
Ведь штампы - это поэзия статистических масс, а постмодернизм знает, что принадлежность к массе также неизбежна, как трагизм желания вырваться из нее.
Постмодернизм - это серый роман с одной-единственной гениальной строчкой, но уж такой, что на всю жизнь пришпиливает, как, скажем, "Невыносимая легкость бытия".

Постмодернизм - это коллекция одних-единственных гениальных строчек из тонн и тонн серых романов.


Постмодернизм - это бессмысленность парадигм и полная и окончательная победа синтагм, последний парад парадигмы синтагм, даже если ни парадигмы, ни синтагмы не знают этого еще.
Любое абстрактное понятие вне контекста - это кусочек парадигмы.
Постмодернизм заранее объявляет о банкротстве любой парадигмы, претендующей на значимость вне контекста.
Он декларирует невозможность сущностных определений раз и навсегда.
Невозможность вивисекции из континуума жизни и пришпиливания референта к оболочке знака.
Если классический рационализм (17) базируется на понимании, что, избрав цель, надо попытаться рассчитать средства, постмодернизм принимает это, вместо того, чтобы отринуть.
Он принимает также и то, что цель оправдывает средства.
Но при этом не забывает, что эта самая цель (будущее) - ничто, а движение к ней - все.
Поэтому постмодернизм неостановим.1
Есть, конечно, и другие постмодернистские варианты ответа на вопрос, какое будущее нас ждет.
Более рационалистичные.
Скажем, Бахтинская концепция полилога, или полифонии.
Смысл жизни - это чтобы все говорили, и никто не заглушался.
Похоже на Хабермаса.
Что такое разговор?
Это взаимный обмен затаенными желаниями.
Если все имеют возможность их выразить, то общение произошло.
Общение - смысл жизни, так как человек хочет быть принят.
Через общение он принят.
Смысл жизни достигнут.
Те, кто хочет читать монологи, становятся диктаторами.
Те, кто согласны быть прерванными и ценят конструкцию беседы, возникающую между людьми, как ценность саму по себе (нежели себя в беседе), достигают полифонического оргазма.
«Роскошь человеческого общения».
Будущее конструируется посредством переживания его в полилоге.
Его обсуждение и есть оно.
Или - наркотики.
Или виртуальная реальность.
Не случайно идеи модернистских 40-50-х годов о том, что их дети и внуки (мы) будут путешествовать по вселенной, вся гениальная литература научной фантастики, построенная по клише покорения "Дикого Запада", территориального продвижения, практически не оправдались.
Технология пошла по пути наркотизации - создания виртуальной реальности, нежели покорения физической.
Это объясняется торжеством логики "как если бы".
Непринципиальность позиции эмпириков, давно согласившихся не заглядывать за дверь, не пытаться понять, а что же на самом деле? - привела к ситуации, когда вся технологическая цивилизация повернулась в сторону "как если бы".
Как если бы - дешевле.
Телевизор дешевле, чем кино, а тем более настоящее путешествие.
Виртуальный секс дешевле, чем реальный - в финансовом или же психологическом смысле - нет ответственности перед партнером, не надо приноравливаться к чужой воле.

Чужие фантазии, зафиксированные на сенсорах, дешевле, чем фантазировать самому.


Количество фантастики перешло, но не в качество реализации диктума, а в качество реализации модуса: не физический мир покоряем, а мир грез.
Какая разница, мечту претворить в жизнь, или жизнь - в мечту?
Не случайно, однако, все разновидности постмодернистских методологий (деконструктивизм, полилог, интернет) имеют общую черту - они направлены на интенсификацию обмена знаками.
Будь это знаки в одном и том же полушарии наркомана, компьютерные сигналы, или деконструкция книги о нищете деконструкции - интенсификация сенсорного цикла характерна для постмодернизма.
Это и понятно: если он не признает линейного времени, причинно-следственной упорядоченности явлений, если постмодернизм—о том, что одновременно равнозначно и равноценно все и ничего, то естественно, что попытка реализовать эту философию в реальном времени сводится к попытке интенсификации сенсорного входа-выхода.
Когда физические границы наконец преодолеваются, наркоманы шизеют и впадают в кому, гедонисты умирают от оргазма, болтуны немеют, а больные имейлом захлебываются в электронных импульсах; виртуальные реалисты умирают, судорожно продолжая сжимать кнопки удовольствия, а дзен-буддисты впадают в нирвану.
Попытка жить одновременно в настоящем, прошлом и будущем - попытка нагнать и перегнать собственное будущее - смертельно опасна для жизни, но единственно стоящее занятие в эпоху постмодернизма.
Постмодернизм - это дух времени, поэтому его невозможно сформулировать удовлетворительным образом.
Его так легко презреть, или разбить его хрупкую сущность, перепутав его с чем-то иным - кризисом, бездуховностью, элитарным гедонизмом...
Хуже всего то, что сами его адепты повинны в этом - они преподносят смежные, но не адекватные явления ( как, скажем, классический сюрреализм) как постмодернизм.
Его продукты легче указать пальцем - но при этом они тут же рассыпятся в пыль, будучи, в лучшем случае, переклассифицированы по таким удобным колонкам, как феминизм, семиотика, деконструктивизм, новый-новый роман, эмблематический традиционализм, или просто плохая диалектика, иррационализм, или просто еще один fin de siecle.
Многие люди натурально традиционно-возрожденческого склада (прогрессисты ) верят, что мы имеем дело с еще одной преходящей эпохой, которая уйдет, как и предыдущие эпохи и стили, и с новым тысячелетием придет нечто новое.
Это может быть.
Если есть целостные эпохи (вещи, на которые можно указать) или стили (в которые можно ткнуть пальцем), то одни уйдут, другие придут.
Но если новая эпоха не будет эпохой всеобщего оглупения (как натуральная реакция на всеобщее сверхомудрение), как случилось с первой половиной двадцатого века, куда тогда денется это знание об изначальной неудачности всех наших прпыток узнать что-либо, если это - вещь в себе?
Это нагромождение ночных горшков испанских королев веками, веками, веками?
Крематории их только закаляют.
Постмодернизм - это мудрая, многоопытная примитивизация ( молчаливая галлюцинация), как старик, становящийся ребенком.
Рефлексивное сознание подсказывает определенную череду ожидаемых переживаний в случае определенных поступков.
Как, скажем: "Если я сейчас ударю этого силача, то он расколошматит меня в порошок.”
Вся библия Западного рационалистического святого здравого смысла, угадывания будущего построена на том, что силачей ударять не надо: если поступать иррационально, получишь от жизни пинком под зад.
Постмодернист же (не как табула раза, но как умная, любознательная табула - yes, I am a table!) говорит: «А так ли это ? Дай-ка попробуем и научно сравним наши ожидания с нашими наблюдениями».
И ударяет силача.
И смакует последствия, медленно наблюдая, как кулак силача вонзается ему в лицо и мириады осколков стекол его модных, безобразно-привлекательных солнечных очков "под слепого" один за другим впиваются в нежные беззащитные пространства его радужных оболочек, навсегда исчезая в неисчерпаемых безднах его глазниц.
Те, кто верят, что постмодернизм - это болезнь, и она пройдет - правы: сам по себе этот «изм» - болезнь, так же, как и все остальные «измы».
Но то восприятие мира, которое он с собой привел, совсем не тупиково: оно открывает новые возможности для ориентации человека в большой жизни.
Возможности, которые, быть может, предполагают намного более иную ответственность в выборе понятий, нежели испытывает демократическая массовая общественная наука.
Сами понятия «науки», «знания» или «будущего», как сакральные концепты древнего человека, становятся или неупотребимыми вовсе, или употребимыми только при очень определенных обстоятельствах ответственной несерьезности употребляющего.
Постмодернизм открывает новые пути, чтобы умирать медленно, показав всю бессмысленность старых.
Но это уже тема другой работы.
1997, опубликовано: «Гнозис» 1998, отредактировано 2007.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   34


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница